— Радуйтесь, Игнатий, — сказал я устало. — Вам идет.

— О, я радуюсь, — кивнул он. — После всего имею право.

Он уже доставал второй аппарат, свой обычный, набирал номер, и голос его на глазах терял всякую эмоцию, возвращаясь в привычное русло сухой казенной деловитости. Маска вернулась на место, будто и не слетала.

— Балков. Серебряный. Подъем по тревоге, протокол эвакуации первой категории. Цель в Москве, время вылета сжать до предела. Готовьте медицинский модуль для лежачего пациента на искусственном дыхании, нет, отставить, на самостоятельном, но под полным мониторингом. Борт и сопровождение по высшему разряду, санкция Резиденции. Подтверждение получите через канал Зеро. Время пошло.

Он говорил коротко, рублеными фразами, и за каждой его фразой где-то по ту сторону телефона приходила в движение огромная, отлаженная имперская машина.

Поднимались по тревоге люди, прогревались двигатели, и кто-то уже бежал по коридорам с приказами. Я наблюдал за этим со стороны и впервые за всю эту войну чувствовал себя простым грузом. Ценным, важным грузом, который большая сила решила переместить из точки А в точку Б, и мое мнение об этом перемещении уже никого не интересовало.

— Двуногий тоскует, — заметил Фырк, спрыгнув со стола ко мне на плечо. — Чую за версту. Перестань. Подумаешь, столица. Сожрем там что-нибудь приличное хоть раз, а то твоя жена кормит тебя гречкой, как воробья.

— Тебя послушать, так весь смысл имперского кризиса в том, чтобы ты дорвался до столичной кухни, — сказал я.

— А в чем же еще, — искренне удивился бурундук.

Я хмыкнул, и от этой нелепицы внутри и впрямь чуть отпустило. Я отлепил его от плеча, ссадил обратно на стол, к вожделенному ореху, и отошел к окну.

Достал телефон. Оставалось еще одно дело, и откладывать его я не хотел. Позвонить Нике, сказать, что улетаю, и услышать, как она обзовет меня сволочью своим особым голосом, в котором ругань и нежность всегда замешаны в одно тесто.

Я набрал ее номер.

Гудки шли долго, а потом оборвались. Сбросила.

Я нахмурился. Ника не сбрасывала мои звонки никогда, даже когда злилась, даже в самые тяжелые дни. Она могла ответить и наорать, могла ответить ледяным молчанием, но сбросить, нет, это было не в ее правилах.

Я набрал снова, и тут телефон в моей руке завибрировал сам. Входящий. Только не от Ники. На экране высветилось имя, которого я не видел давненько.

Анна Витальевна Кобрук. Главврач Муромской больницы.

Еще с трубкой в руке, на полпути к уху, я почувствовал, как нехорошо екнуло сердце.

— Анна Витальевна?

— Разумовский, — голос Кобрук звучал тем самым тоном, которым она годами осаживала зарвавшихся магистров на совещаниях. — Слушай меня внимательно и не паникуй. Сразу говорю, чтобы ты не успел ничего себе нафантазировать. С ребенком все в порядке. С Никой тоже все под контролем.