— Я была молода, а Михаил Осипович очень обаятелен и убедителен. — Марфа отпила чаю. — И потом — любая женщина хочет, чтобы с нее написали картину. Причем не за деньги, а потому что ты хороша настолько, что художник не может устоять.

— Вы и по сей день крайне привлекательны, — заверил ведьму Швецов. — Но половину колоды все же пришлите. Ну а с нас мандрагыр. Да, Саня?

— Само собой. Справедливо. А что за колода-то?

— Незадолго до смерти Микешин создал эскизы игральных карт. Базой их послужили кое-какие персонажи из повестей Гоголя вроде вот этой красотки, усевшейся на шею бедолаги Брута, остальные позиции были распределены между представителями русского народного фольклора, которые в наследии великого писателя не фигурировали, но зато в сказках то и дело встречались. Лешаки, мары, Кощей… Если верить тому, что я слышал, там даже можно увидеть кое-кого из тех, кто и по сей день в России-матушке живет-поживает. А, Марфа Петровна? Врали мне про даму червей или нет?

Ведьма невозмутимо отпила чаю из чашки и мило улыбнулась.

— Вот, — продолжил Валера. — Эскизы сии поступили в Русский музей, где были поименованы проектом игральных карт, а после воцарения Николая Второго и в собрание вошли, но до печати при этом так и не добрались. По слухам — неспроста так получилось.

— Мера во всем должна быть, — уже без улыбки сообщила нам Марфа. — И думать надо, куда лезешь.

— Вот только колод было две. — Швецов разломил пирожок, взятый из вазы. — Одна — упомянутые эскизы. Вторая — сделанная Микешиным то ли для каких-то своих целей, то ли по чьей-то просьбе. Тут точно не знаю, потому и утверждать ничего не стану. Но это точно была полноценная, доведенная до ума колода. И следы ее потерялись сразу после его смерти, причем надолго. В описи имущества она не фигурировала точно, из любопытства после лично проверил, специально в Питер ездил. А любопытство меня обуяло вот почему: с год назад я совершенно случайно узнал, что вышеупомянутая колода находится в собрании редкостей одного весьма непростого человека, о чем и рассказал по простоте душевной своей…

— А ты становишься все зубастее и зубастее, Хранитель кладов, — усмехнулась ведьма. — Ладно, будем считать, что никто никому ничего не должен. Еще чайку?

— Было бы здорово. — Я глянул в опустевшую чашку.

— Василиса, поухаживай за гостем, — велела Марфа. — Тем более что он тебе вроде как не чужой.

— Привет, — прошелестел над ухом знакомый голос, щеку щекотнули волосы, а к плечу прижалась крепкая девичья грудь, не стесненная нижним бельем. — Покрепче? Как ты любишь? Я же ничего не путаю?