Орлова нигде не было видно.

— Пётр Игоревич… — спросил я, приподнимаясь на локте. — Орлов где?

Ершов, собиравшийся продолжить свою гневную тираду, замолчал. Он набрал воздух в грудь, но потом медленно выдохнул. Провёл ладонью по коротко стриженным волосам, смахнул невидимую пылинку со шляпы. И уже гораздо спокойнее проговорил:

— Орлова уже увезли в госпиталь. Врач осмотрел его. Гипс цел, сотрясение есть, синяков и ссадин предостаточно, но в целом… в порядке. Отлежится.

Я кивнул, чувствуя облегчение. Хоть что-то. Я продолжил осматриваться. Шестёрок Грачёва, помятых, с разбитыми носами или с перевязанными головами, грузили в автозак. Сейчас они не выглядели грозными вояками, да и злоба куда-то испарилась. Смельчаки до первой встречи с законом.

Мимо повели Грачёва. Два милиционера крепко держали его под руки. Его светло-синий костюм был в пыли, на колене виднелась прореха. Шляпа исчезла, взлохмаченные волосы торчали в разные стороны. Лицо, ранее надменное и уверенное, было серым, осунувшимся, на щеке краснела ссадина. Та властная аура, что окружала его час назад, испарилась без следа. Он шёл, тяжело дыша и уперев взгляд в землю. Но когда они проходили мимо того места, где я сидел, Грачёв словно почувствовал что-то и поднял голову.

Наши взгляды встретились. В его потухших глазах снова вспыхнул огонь лютой ненависти. Его лицо исказила злобная гримаса, губы беззвучно шевельнулись, будто он собирался что-то сказать.

Вот его корёжит. Видать, не понравилось, что его, такого важного и влиятельного, переиграл в открытую какой-то курсант-юнец. Снова. Представляю, как его бесит, что его замысел разбился вдребезги, да и сам он теперь арестант. А слабость и бессилие наверняка только подлили масла в огонь его злобы.

Я растянул рот в широкой, дерзкой улыбке, какая только нашлась в моём арсенале, и помахал ему рукой. Легонько, по-дружески. Как тот пацан из старого новогоднего фильма. Один дома, кажись.

Эффект был мгновенным. Грачёв дёрнулся вперёд, словно хотел броситься на меня, забыв про конвоиров. Его лицо побагровело, жилы на шее вздулись. Но милиционеры были начеку. Они резко одёрнули его, заломили руки сильнее, заставив Грачёва вскрикнуть от боли. Он зашипел что-то, брызгая слюной, но его уже грубо развернули и поволокли к автозаку.

— Что за ребячество, Сергей? — сверху послышался сухой голос Ершова. Он стоял рядом, наблюдая сцену, и всем своим видом выражал неодобрение.

Я пожал плечами, тут же пожалев об этом жесте — боль прострелила плечо.

— Вы не спешили, — сказал я, глядя на него снизу вверх.