— Давай…
Лешка едва не захлебнулся от желания, не удержался и ласково провел ладонью по матово-смуглой, упругой, одновременно шелковистой ягодице.
— Ой-е, — тихо забеспокоилась Гуля. — Это ты так меня наказываешь, азизим?
— Молчи испорченная женщина! — грозно процедил Лешка. — Ты сейчас познаешь всю силу моего гнева…
В общем, сеанс «наказания» прошел успешно, но несколько затянулся, благо «уголовники» допоздна где-то шастали по своим делам.
Уже поздно ночью, по своему обыкновению, Гуля удобно устроилась у мужа на плече ипросто тихонько болтала обо всем и ни о чем.
— Синяк я замазала, никто и не увидел. А, правда, я ловко двинула ту жирную толстуху? Ага, я такая, могу! А почему ты мне никогда не играл на гитаре? Я достану, будешь играть! Ой-ее, как красиво! Мохнатый шмель, на душистый хмель!!! Ты настоящий поэт! Спишь? Не спи, слушай меня. А еще, я почти случайно сегодня участвовала в консилиуме по заболеванию товарища Фрунзе. Николай Нилович взял меня с собой. Мне кажется, они неправильно ставят ему диагноз. У него спайки, а не язва желудка…
Лекса уже дремал, но как только услышал о Фрунзе, дрема мгновенно испарилась — он вспомнил, что Фрунзе умер именно от осложнений после операции на желудке. И о слухах, что его просто убили по приказу то ли Сталина, то ли Троцкого.
— Ой, ежик, не лезла бы ты туда…
— Почему? — удивилась Гуля.
— Потому, — отрезал Лешка. — Просто сделай так, как я сказал!
Глава 21
Перед отъездом, в целях маскировки, Лекса приказал всем военспецам переодеться в гражданку и особо не отсвечивать.
Не то, чтобы существовала такая необходимость, но Лекса был абсолютно убежден в том, что любые военные мероприятия не должны привлекать внимание кого-либо.
Естественно, никто не посмел ослушаться.
Никто, кроме…
Товарища Есенина.
Непонятно, каким образом Луначарский сумел так быстро решить с ним вопрос, но сейчас, Есенин в шикарной бобровой шапке и шубе гордо торчал возле вагона.
Впрочем, дело обстояло не в самом поэте, а в полусотне его почитателей, собравшихся подле него. И десятка насквозь бухих цыган с гитарами и балалайками.
Дамы возлагали к ногам поэта увесистые корзины со снедью и бухлом и страдальчески голосили, заламывая руки, что-то в стиле:
— На кого же ты нас бросаешь, сирых и убогих, убьют же, нахрен, малахольного!
Мужской пол тут же активно надирался, то ли во здравие, то ли за упокой фигуранта, а цыгане, видимо, не совсем ориентируясь в действительности из-за крайней степени алкогольной интоксикации, весело горланили:
— К нам приехал, к нам приехал наш любимый, Александр Сергеич, доороогоой! Паша, Саша, Маша!!!