Едва я вошёл внутрь дома и отдал пальто одному из лакеев, которые во множестве находились внутри дома, обслуживая многочисленных высокопоставленных гостей.

Тяжёлые двери особняка закрылись за моей спиной. В просторном зале собралась толпа скорбящих. В основном здесь были мужчины в строгих костюмах, часть из которых сопровождалась женщинами в закрытых платьях без единого золотого украшения. Среди них выделялись военные в лучших мундирах, но без наград. Они медленно и степенно общались с людьми, стараясь не повышать голос в шелестении фраз.

Особое внимание привлекала фигура губернатора — грузного старого человека с землистым лицом и седыми бакенбардами, пышно расходящимися по щекам. Его форменный фрак с золотистым шитьём казался неуместно шикарным для этой печальной церемонии. Сейчас он был единственным мужчиной, что стоял подле гроба. Тяжело опираясь на трость с массивным мраморным набалдашником, он смотрел маленькими глазами по сторонам, отвлечённо пытаясь успокоить разбитую от горя хозяйку жилища. Когда же появился я, то губернатор быстро оживился и неожиданно быстро для своей комплекции зашагал в мою сторону, сильно опираясь на свою нелёгкую трость.

— Ваша светлость, смею приветствовать вас в столь скорбный день. — Мужчина протянул толстую ладонь, и я, сжав её в приветственном рукопожатии, ощутил липкость кожи: — Все собрались. — он окинул взглядом людей, которые всей толпой теперь обращали внимание на наше приветствие друг с другом: — И те, кто искренне скорбит, и те, кого сюда привёл долг правильного человека.

В его маленьких, глубоко утопленных в череп глазах была видна усталость и циничность. Это был взгляд человека, слишком много видевшего и слишком мало меняющего. С последним этот человек давно успел смириться и просто плыл по течению времени, стараясь как можно сильнее набить собственные карманы купюрами, а банковские ячейки — золотыми слитками. Подтверждений этому у меня не было, кроме как собственных соображений, но что-то мне подсказывало, что предо мной стоял человек, олицетворяющий всю коррупцию Томской губернии.

Отойдя в сторону, я двинулся в сторону своего семейства. Назвать его большим можно было только с большой натяжкой. Из всех оставшихся прямых родственников у меня осталась всего лишь одна мать и три сестры-погодки. Мать выглядела уставшей, измотанной, зареванной настолько, что лицо её давно распухло от бесконечного большого объёма вылитых слёз. Если исходить из воспоминаний прошлого, то любовь между ею и безвременно почившим отцом была сильной. Потому Мария Васильевна сейчас стояла рядом с гробом полностью обессиленной.