Как только мы уселись за один из столов, то сразу появился официант, одетый в безупречно белые перчатки. Он быстро отдал нам два широких меню в красивых кожаных переплётах.

— Сегодня у нас суп-пюре из белых грибов с трюфельным маслом, осетрина под соусом беарнез и филе-миньон с фуа-гра, — перечислил он, едва заметно склонив голову.

Я выбрал осетрину, а Семён, после недолгого раздумья, взял молодого поросёнка в хрустящей корочке с яблочным рагу. К блюдам подали бутылку таврического «Массандра». Это было тёмно-рубиновое вино, которое весело играло в бокалах, ловя блики от матовых ламп.

Когда блюда прибыли, осетрина оказалась идеально нежной, с хрустящей корочкой из миндальной крошки, а поросёнок Семёна — таким сочным, что сок пропитал даже подложку из гречневых блинов. Казак принялся с аппетитом жевать мясо, запивая его дорогим вином. Мой телохранитель определённо был человеком из состоятельной казачьей семьи, но даже в его глазах читалось удовольствие.

Наша трапеза была странным моментом покоя. Я ощущал едва ли не домашний уют, мчащийся сквозь ночь со скоростью порядка шестидесяти вёрст в час — удивительно большой скоростью для этого мира.

Поезд замедлял ход, приближаясь в ночи к станции, когда мир внезапно перевернулся. Сперва оглушительный грохот, разорвавший ночную тишину, будто небеса раскололись на несколько частей. Затем прозвучал страшный, неестественный рывок, от которого хрустальные бокалы в вагоне-ресторане взмыли в воздух и рассыпались на мириады сверкающих осколков. Я вцепился в стол, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а весь мир вокруг начинает вращаться в безумном танце.

Семён полетел вперёд, опрокидывая стул, его рука уже лезла за кобурой, но было поздно — вагон накренился, заскрипел, и вдруг всё вокруг превратилось в хаос. Стены содрогались, посуда летела со столов, а за окном, вместо ровного тёмного полотна ночи, замелькали искры, земля, небо, снова земля…

Вагон перевернулся.

Удар был страшным. На короткое время я потерял сознание, придя в себя от пронзительного звона в ушах и тяжёлого металлического вкуса крови во рту. Я лежал на чём-то мягком. Возможно, это была обивка потолка, которая теперь стала полом. Где-то рядом стонал раненый, и некто хрипел.

Придя в себя, я первым делом нащупал револьвер. Он плотно лежал в кобуре, придавленный мною рукой. Семён же уже успел подняться на ноги, его лицо было залито кровью из рассечённой брови, но глаза горели готовностью.

Я выбрался через разбитое окно. Сапоги утопали в смеси щебня и разбитого стекла, а перед глазами предстала картина настоящего апокалипсиса. Половина состава лежала на боку, из-под обломков валил чёрный дым. Паровоз, отброшенный взрывом, напоминал раненого зверя. Из топки тягача вырывались языки пламени, осветившие всю станцию кровавым светом.