— Голограмма, — с надеждой ухватился Бубликов.

— Голограмма-голограмма. Иди спи, она бесконтактная. — Админ отложил кросворд и взялся за телефон. Начал набирать номер. — Хотя чаевые ей лучше оставлять. Блюдце у подсобки стоит.

— Зачем голограмме чаевые⁈

— Для рейтинга, — отрезал админ тоном, закрывающим дискуссию.

— А зачем вы полицию вызываете? — не удержался Бубликов.

— На всякий случай, — нервно произнес админ, по его виску скатилась капля пота. — Типа учебная тревога. Пожалуйста, вернитесь в номер. И на всякий случай запритесь.

Бубликов взлетел по лестнице на третий этаж, едва не потеряв по дороге левый тапок. Дверь своего номера он запер на все обороты ключа, защелкнул задвижку и накинул цепочку, которую для верности подергал рукой.

В номере было тихо. Только труба в углу по-прежнему глухо и нудно подвывала, напоминая о давлении атмосферного столба.

Пётр Семёнович тяжело перевел дух, поставил бутылку минералки на тумбочку и пошел в ванную, смыть с лица липкий пот. Он щелкнул выключателем, открыл кран и плеснул в лицо прохладной водой.

А когда выпрямился и потянулся за полотенцем, взгляд его уперся в зеркало над раковиной.

Из зеркала на него смотрел фокстерьер.

Обычный такой жесткошерстный пес, белый с рыжими пятнами, с аккуратными висячими ушами. На морде собаки застыло выражение глубочайшего командировочного утомления. Фокстерьер тоже держал передними лапами край махрового полотенца и уныло глядел на Петра Семёновича.

Бубликов замер. Пес в отражении тоже застыл, только его левое ухо нервно приподнялось.

В голове Петра Семёновича эхом отозвался ленивый голос администратора: «Зеркало у нас тоже дизайнерское… Блики дает…»

— Дизайнерское, — хрипло прошептал Бубликов. — Венецианское, чтоб его.

Он аккуратно, стараясь не делать резких движений, нащупал на стене выключатель. Щелкнул им, погружая ванную комнату в спасительную темноту, и на ощупь побрел к кровати. Засыпать в Северогорске определенно следовало с плотно закрытыми глазами.

Крыша. Час ночи

Диана-Мелкая ненавидела дождь всей своей волчьей душой.

Она лежала на мокрой крыше гостиницы уже второй час, слившись с рубероидом, и чувствовала, как влага пробирается под походный костюм в самых стратегических местах.

Хвост промок и уже весил, как мокрое полотенце. Уши прижались к голове и объявили забастовку.

«Чистильщики» на соседних крышах хотя бы сидели в герметичной броне. А она тут, значит, на чистом энтузиазме и родственных чувствах.

Ну Ярик, берегись.

— Запомни, Ди, — пробурчала она себе под нос, передразнивая брата. — Ты моя лучшая разведка, Ди. У тебя нюх тоньше всех приборов, Ди. Сиди на крыше и мокни, Ди…