Стальная женщина. Охотно верю, что Диана-Лужица её беспрекословно слушалась, когда была маленькой и ещё верила во взрослых.

Я обошёл стол и навис над ней. Положил ладони на подлокотники её кресла, отрезая пути к отступлению, и наклонился к самому лицу.

А потом шумно, по-звериному, втянул воздух.

Коньяк. Усталость — застарелая, месяцами копленная. Антисептик. Дорогие духи, нанесённые в семь утра и давно сдавшиеся. Под всем этим бьется пульс. Ровный. Чуть учащённый, страх есть, страх живой, честный, но ни единого сбоя, который выдаёт ложь. Дар Валерии, одолженный у паучихи, развернул её самость передо мной, как кардиограмму на столе.

[Чёрный Желудок: Анализ объекта «Тёща (сомнительно)» завершён. Ложь: не обнаружена. Уровень искреннего недоумения: 100%. Дополнительно обнаружены: коньяк, хроническое недосыпание, подавленная тоска по дочери. Злой умысел: отсутствует. Вердикт: она не в курсе, Шеф.]

Я замер.

Так. Это было неправильно. Это ломало всю стройную, красивую, логичную версию, с которой я сюда прибыл на подземном гиперлупе.

— Алхимия, — прорычал я, отступая на полшага. — Ты накачала себя блокаторами. Ты знала, что я приду читать тебя, и подготовилась.

— Мальчик. — Андреева поднялась из кресла. Медленно, держась за стол, но подбородок вздёрнула так, что я почти услышал хруст шейных позвонков. Веко у неё дёргалось, пальцы искрили синим, но голос был твёрдым, как операционный стол. — Я тридцать лет режу людей, чтобы они жили. Я стерва, я циник, я торгую медицинским иммунитетом, как барыга семечками, и я однажды по молодости продала данные пациента, чтобы купить клинике второй томограф, — да, было, не горжусь. Но я Врач. — Слово вонзилось между нами, как скальпель в кафель. — Оплодотворить неопытную девчонку генетикой Бездны без её согласия? Втёмную? Зная, что плод с вероятностью девяносто процентов разорвёт её изнутри к третьему триместру? — Её передёрнуло, брезгливо, всем телом. — Это не преступление, Волков. Это халтура. Грязная, подлая, непрофессиональная халтура. Я за такое заживо вскрою. Хочешь оскорбить меня — обвини в жадности. В бесчеловечности. В том, что я плохая мать, — тут я даже спорить не буду. Но не смей обвинять меня в нарушении врачебной клятвы!

Её глаза сверкнули.

Мы стояли друг напротив друга. Она — с дёргающимся веком и синими искрами. Я — с очень неприятным ощущением, что стройная версия только что скончалась на операционном столе, не приходя в сознание.

Если не она, то кто? У кого ещё был доступ, оборудование и мотив…

В кармане пальто зазвонил телефон. Не отводя взгляда от Андреевой, я достал устройство и бросил взгляд на экран.