— Марья Сергеевна. — Вера протянула руку. — Спасибо, что пригласили.
— Что ты «спасибо», что «спасибо»! Заходи, заходи. Пирог готов. И чайник уже третий раз кипит. Лёша, раздевайся быстрее.
Мы прошли на кухню. Стол был накрыт, а там: пирог с капустой, нарезанные огурцы, селёдка, масло, хлеб. Торт из «Сладкой истории» Вера поставила в холодильник — «на потом». Мама суетилась — подкладывала, подливала, не садилась.
— Мам. — Я наконец поймал её за локоть. — Сядь. Ешь с нами.
— Иду, иду. Только вот… Вера, ты садись, садись. Вот сюда, к окну. Так светлее.
Мы сели. Мама — напротив Веры. Я — между.
За обедом мама расспрашивала. Мягко, без напора, по-матерински. Про Верину семью — про родителей, про то, как они там, здоровы ли, часто ли она их навещает. Вера отвечала спокойно, без хвастовства. Про отца-инженера, который теперь мастерит что-то по дому и жалуется на соседей. Про мать-учительницу, которая всё ещё репетиторствует с соседскими детьми, потому что «не может без работы».
— А ты сама? — Мама подливала чай. — Ты в тот раз говорила, что была помолвлена.
Вера посмотрела на меня. Я — в тарелку.
— Была, — кивнула она. — Но не подошли, такое бывает.
— Ну вот. У всех бывает. Главное — что сейчас. А сейчас — вы здесь. Ешьте пирог.
Мама встала, подошла к стене, где висели фотографии. Сняла одну — в деревянной рамке и протянула Вере.
— Вот, — сказала она. — Лёшенька. Пять лет. Утренник в садике. Он — зайчик.
Вера взяла рамку. Посмотрела. Я — не смотрел. Я знал, что там. Маленький мальчик в белом комбинезоне с ушами, с морковкой в руке, с серьёзным лицом.
— Какой… — Вера улыбнулась. — Какой серьёзный. Лёш, ты и тогда был серьёзный?
— Всегда был, — ответила за меня мама. — Другие дети бегают, кричат, а он — в угол сядет, книгу листает. Или молчит. Или — рисует что-то. Я думала — может, болеет чем. Повела к врачу. Врач посмотрел — здоров. Просто — такой.
Она сняла другую фотографию. Потом — третью. Море. Я — лет шести, в плавках, загорелый, рядом — мама и отец. Отец — высокий, бородатый, в очках от солнца. Я его не знал и не помнил.
Вера, в общем, ещё долго смотрела мои детские фотографии. Я вот… даже не глянул в ту сторону — смотрел куда угодно, только не на эти снимки.
Потому что эти снимки — не моя жизнь. Это жизнь тела, в котором я живу. Жизнь чужого человека, который ходил в садик, надевал костюм зайчика, ездил на море с родителями, которых я не помнил.
«Этот человек — не тот, за кого себя выдаёт», — всплыло в голове. Кравченко, сам того не зная, попал в точку.
А ещё я вытащил его из ямы. Долгов, алкоголизма, жизни на помойке. Я изменил его жизнь и стал Смирновым.