— Егоров, сказал он, когда они сели в вагон. Ты уверен? Берия это не шутка.
— Я ничего не боюсь, ответил Максим. После лагеря бояться нечего.
— А если он тебя арестует?
— Тогда я скажу ему всё, что думаю. И пусть делает, что хочет.
Поезд тронулся. За окном поплыли огни Красноярска, тая в темноте. Максим смотрел на них и чувствовал, как город, который он когда-то считал своим, отдаляется навсегда.
Он возвращался в Москву. Туда, где началась его слава и где случилось его падение. Туда, где сейчас сидел Берия, человек, от которого зависела его судьба. И судьба страны.
— Война будет, сказал он вдруг. Через два года, а до нее еще две войны. И мы должны быть к ней готовы.
— Две войны? Это как? спросил Кошкин.
— Скоро сам узнаешь, ответил Максим.
— А если нас не пустят? спросил Кошкин.
— Пустят, ответил Максим. Когда начнутся бои, каждый инженер будет на счету. Даже тот, кто был врагом народа.
Поезд набирал скорость. Огни Красноярска исчезли за горизонтом. Впереди была златоглавая Москва и неизвестность.
Поезд тащился до Москвы семь суток. Максим почти не выходил из тамбура, дымил, нервно смотрел на убегающие назад столбы, на редкие огни полустанков. В Сибири всегда так, населенные пункты могут не попадаться сотни километров. Кошкин спал на верхней полке, укрывшись шинелью, храпел и изредка вскрикивал во сне, видно, снились лагерные кошмары, прошлое не отпускает. Внутри у Максима всё замерло в ожидании. Москва это город, где он когда-то победил и где проиграл. Город, где сейчас сидел Берия, заменивший Ежова, новый хозяин НКВД, человек, от которого зависела его судьба.
Они вышли на Казанском вокзале ранним утром. Москва встретила их морозом и суетой. Люди спешили, бежали, толкались. Кто на работу, кто на учебу, кто еще куда. Москва в те годы, пока она не стала муравейником — была прекрасна. Где-то играла музыка, из репродукторов доносились бодрые голоса дикторов. Максиму казалось, что он попал в другой мир: чистый, вылизанный, праздничный. Здесь никто не знал о БАМе, о лагерях, о тех, кто умирал в тайге. Здесь была другая жизнь, совсем другая…
— Куда сначала? — спросил Кошкин, сжимаясь от холода.
— На Лубянку, — ответил Максим. — К Берии, также сжимаясь от холода.
Лубянская площадь встретила их серыми стенами знаменитого здания. Огромное, мрачное, с колоннами и тяжёлыми дверями, со своими подвалами, про которые наверно знают все, оно нависало над прохожими, напоминая о власти и страхе. Максим подошёл к проходной, достал документы.
— Мне нужно на приём к товарищу Берии, — сказал он дежурному — молодому командиру с холодными глазами.