— И никто не знает, куда? переспросил Кошкин.
— Никто, повторила тетя Даша. Говорили, может, в Солонцы подались, к деду вашему, к Дорофеичу. А может, в другой город. Время такое, люди пропадают, и не спрашивай.
Максим встал, сунул документ в карман. В голове шумело. У него есть дочь. Лариса. Она никогда не видела отца.
— Спасибо, тетя Даша, сказал он. Извините, что побеспокоил, за беспокойство.
— Ты извини, что мы тебя врагом считали, ответила она. Но тогда так было. Выживали как могли.
Он уже взялся за дверную ручку, но тетя Даша остановила его.
— Погоди, Егоров. Ты хоть знаешь, что сейчас на заводе творится?
— Нет, ответил Максим. А что там?
— Ничего хорошего. Всех твоих людей разогнали. Производство танков свернули. Теперь там непонятно чем занимаются. Не ходи туда, не надо. Себе дороже.
Максим кивнул и вышел.
На улице он долго стоял, глядя на новое окно своей бывшей квартиры. Кошкин молча ждал рядом.
— Что будем делать? Наконец спросил он наконец.
— Сначала Солонцы, ответил Максим. Если Наталья уехала, она могла податься к Дорофеичу. У неё больше никого не было.
— А если её и там нет?
— Тогда будем искать дальше.
Они двинулись не на вокзал, а на окраину города, туда, где кончался асфальт и начиналась просёлочная дорога на Солонцы. Максим знал этот путь, когда-то он ездил здесь на своей «Ниве», в другой жизни, которая теперь казалась сном. Сейчас у него не было ни машины, ни лошади, ни даже попутки. Только ноги и надежда.
— Дойдём? спросил Кошкин, глядя на темнеющее небо.
— Дойдём, ответил Максим. К утру будем на месте.
Они двинулись вдоль дороги, обходя лужи и колдобины. Ветер сильно дул в лицо, нёс позёмку, но Максим шёл быстро, почти бежал. Кошкин едва поспевал, иногда задыхался, но не жаловался.
В Солонцах они были уж как начало светать. Деревня спала, лишь изредка лаяли собаки. Луна освещала покосившиеся заборы, заколоченные окна, черные провалы сараев. Максим узнал избу Дорофеича, ту самую, с резными наличниками, которую когда-то подправлял. Дверь была заколочена крест-накрест, крыльцо разобрано. Он постоял, глядя на темные окна, и тихо сказал:
— Прости, дед. Не уберег.
Кошкин стоял рядом, не мешая.
— Где будем отдыхать? спросил он, сил нет совсем, обратно дорогу я сейчас не осилю
— У бабки Агафьи, ответил Максим. Она старая, но добрая. Должна пустить.
И они пошли по деревне, стучась в редкие окна, где ещё горел свет.
Бабка Агафья открыла свою старую потертую дверь не сразу. Долго гремела старыми засовами, шеркала по половицам, бормотала что-то неразборчивое, то ли молитву, то ли проклятие в их адрес. Наконец дверь приоткрылась, и в щель выглянуло сморщенное, как печёное яблоко или курага, лицо с живыми, цепкими глазами.