— Я скажу тебе его имя, незнакомец с ножом и смертью в глазах, — выдохнул Франко. — Скажу, если пообещаешь влить в меня содержимое той бутылки, что была у меня в штанах. Она еще есть?
— Есть.
— Цела?
— Цела.
— Уговор?
— Да, — кивнул я. — А просить быстрой смерти не станешь?
Привязанный к потолку Франко медленно кивнул:
— Я хотел. Хотел попросить. Но потом заглянул к тебе в глаза… знаешь, будь у меня в руке пистолет и увидь я такие глаза… я бы выстрелил в каждый из них раз по десять… ты убийца. Ты палач…
— Верно.
— Я назову тебе имя. А потом ты дашь мне выпить всю бутылку… и делай со мной что хочешь. Думаю, нет смысла просить позаботиться о моем теле?
— Никакого. О тебе позаботится океан. Ему не привыкать глотать всякое дерьмо.
— Что ж… тоже неплохо, — тяжело сглотнув, он посмотрел, как я достаю из комка его одежды почти полную бутылку самогона, затем сделал большой глоток и, когда я забрал пойло, тихо произнес нужное мне имя.
Я повторил услышанное. Он кивнул и добавил несколько предложений. Потом он начал жадно глотать самогон, вывернув голову вбок, сквозь кашель загоняя в себя атомной крепости пойло и не сводя взгляда остекленевших глаз с поблескивающей в свете уже тускнеющего фонаря навахи в моей руке…
Глава восьмая
Собранный из рассохшихся потемневших досок навес давно бы развалился, но природа решила дать этому убогому творению еще один шанс, опутав его сетью колючих лиан. Под прижавшимся к стене низким и узким навесом едва хватало места для крохотного кухонного очажка, квадратного стола, горбатого повара и длинной широкой доски, изображающей собой стол, за которым могло уместиться шестеро не самых крупных едоков. Но очень ранним утром, когда руинный город еще спал, тут не было никого, кроме живущего здесь же повара, разбуженного мной чуть ранее, и продолжающего дрыхнуть у края стойки пьянчуги, над чьим задубелом от солнца и грязи затылком огорченно витало несколько не могущих воткнуть хоботки комаров.
В очень далекие времена, попади я в подобное заведение, назвал бы его ятаем, и его владелец идеально вписывался в образ: худой, согбенный из-за постоянного нагибания над низким столом и очагом, с щелками вспухших веками глаз и навеки застывшей на губах тихой приветственной улыбкой, настолько въевшейся в его лицо, что вряд ли бы он смог ее прогнать даже на похоронах.
Когда я пробудил его от зыбкого сна на крохотном табурете, от без единого слова отлепил затылок от древней стены, поклонился, с треском распрямил старые колени, поприветствовал и спросил, чего я желаю. После бессонной ночи, проведенной за пытками и последующими долгими ныряниями, едва обсохнув и понимая, что впереди хер пойми какой рабочий день, ведь выходной уже закончился, я желал того самого единственно верного в текущей ситуации завтрака: огромную яичницу с мелко нарезанным острым перцем, брошенную поверх миски с горой жареного риса, внутри которого сыщется хорошая доза мясного крошева с жирком. И чтобы все это приготовили прямо при мне, пока я медленно пью кружку крепчайшего ароматного кофе, беспощадно улучшенного медом, чтобы как можно скорее вбить в мое дрожащее от холода и усталости тело побольше калоража и кофеина.