— Выпотрошу, — пообещал я.

— Не было! У меня не было выбора! — он орал во всю силу глотки, но меня это мало беспокоило, учитывая наше местоположение. — Не было! Я сам бы никогда! Никогда! Это же дети! Господи! Это же дети! А они в пепел! Но выбора не было! Он говорит — ты делаешь! Он дал мне на подготовку три дня… он сказал, какой барак поджечь…

— Ты сам поджег?

— Нет! Нет! Я бы никогда!

— Кто поджигал?

— Ордитто! Ордитто Скамг и Тревор Ганкчи!

— Где они?

— Рыбы сожрали. Ордитто придушил Тревора, а я перерезал глотку ему самому. Ну и к рыбам их — по приказу. Но я сделал это с радостью! Ты пойми… ты просто пойми — я ведь с тех пор бухаю каждый день! Они мне снятся — эти кричащие в огне дети! Снятся мне! Они сгорели вместе с моей проклятой навеки душой! Но что я мог поделать⁈

— Отказаться? — предположил я.

— И сдохнуть?

— Как вариант — да, — кивнул я. — Ну или вспороть глотку тому, кто предложил в качестве отвлечения сжечь живьем детей. А потом убить тех, кто придет мстить за ублюдка. И продолжать убивать, пока сам не сдохнешь. Как тебе такой вариант, герой-пожарник сеньор Франко?

Он отвел глаза, а я, понимающе усмехнувшись, похлопал его лезвием навахи по щеке:

— А чего это ты до сих пор жив, сеньор Франко? Есть законы заговора, и по этим законам ты должен был отправиться кормить рыб следом за Ордитто и Тревором. А ты до сих пор живой, висишь тут хером вниз…

— Я… у меня родственники. Один прямо высоко. Он и… он и приказал.

Я понимающе кивнул и спросил главное:

— Кто он? Кто отдал приказ? И прежде чем ответить, вдумайся вот во что — солжешь, я пойму и отрежу от тебя огромный кусок. Или с ласковой осторожностью вспорю тебе живот, вытащу петли кишок и окуну их в вечно жадный до жратвы океан под тобой. И ты будешь смотреть, как всякие там креветки, омары, рыба и прочие твари наслаждаются свежайшим икудзукури с говном… твою мать… опять я вспомнил то сраное рагу…

— Что? Я не… я не… я…

— Но главное, что ты должен понять — врать смысла нет… — я снова заглянул ему в глаза. — Да и зачем тебе лгать, Франко? Вдумайся в это. Зачем? Ты все равно умрешь. Но либо ты солжешь и защитишь того, кто сделал тебя детоубийцей… либо назовешь его имя, чтобы он не остался безнаказанным. А я сделаю так, чтобы умирал он в муках.

Франко рассмеялся. Сквозь боль, страх и обреченность он все же смеялся, хотя эти клокочущие надрывные всхлипы мало походили на звуки веселья.

— Ты… ты — его?

— Я его, — подтвердил я спокойно.

— Я — мелкая рыбешка. А он… он высоко… Тебе не дотянуться, каброн! Ты сдохнешь, пытаясь!

— Его имя?