— А?
— Или ты буквально?
— Он больше самого рослого мужика в два раза! И сильнее в десять раз! Одной рукой поднимает быка!
— Хм…
— Обычные животные не могут вынести его вес, и он наколдовал себе стальную лошадь, что не знает усталости и может нестись так быстро, что… что… что даже ветер… и ветер…
— Что встречный ветер аж раздует пожар изжоги?
— А?
— Что еще?
— Он… даже боюсь сказать.
— Тогда прошелести застенчиво булками…
— Он говорит с богами! — подавшись ко мне, шепотом поведал тощий гоблин и попытался выхватить у меня из рук весь стакан, но получил звонкий щелбан и отшатнулся с вскриком. — Ай, хер слона тебе в… ой! Прости, амиго! Это я так… а мяса больше не дашь?
— Забирай, — бросив ему почти пустой стакан, я подпрыгнул и уцепился за свисающую с борта родной баржи веревку.
— Спасибо, что не обманул с платой!
— Я Ба-ар.
— Я Ахулан!
— Еще увидимся, плотогон Ахулан, — пообещал я, подтягиваясь.
— Зачем угрожаешь?
Усмехнувшись, я махнул рукой на прощание, и плот с одинокой фигуркой пропал в темноте за кормой.
— Ну, что там сказали про червя сисечного? — жадно спросил носовой охранник.
— Да говорят, пора уже перестать ей пихать в себя всякое и пусть лучше найдет мужика нормального, — тяжело вздохнул, я и груда тряпок на носу зашевелилась, откуда медленно вылезла скрюченная от боли мулатка:
— Дерьма ты кусок! И лучше бы ты порубил на мелкие куски и сжег ту тварь! Ох…
Присев на корточки, я оценил выражение ее посеревшего лица и, не глядя, протянул руку к переминающему рядом охраннику:
— Давай сюда свою заначку с бухлом. Ей нужнее.
— Да я на посту никогда…
— Кадык в жопу вомну.
— Вот фляга, амиго, вот фляга…
Оставшиеся две трети ночной смены прошли буднично — под звериные крики и матерные проклятья трясущейся бухой мулатки с дырявой сиськой и резонирующие с ней вопли и завывания ночных светящихся попугаев, обитавших в этой части руин Церры и — кто бы, сука, сомневался — находящихся под чуткой заботой Седьмицы.
Из чуток интересного — пару раз проплыли мимо дохлые гоблины, причем оба с торчащими из спин длинными стрелами. Их выловили на впередиидущих баржах, обыскали и бросили прямо там же, на грузе, для приличия прикрыв тряпками. Еще через пару километров, когда мы тяжело тянулись мимо оставшегося с краю фарватера кирпичного зуба, я заметил и выдернул из щели между кирпичами точно такую же длинную стрелу и оценил снаряд сначала мельком, а потом, проникшись уважением, с куда большим вниманием. Пулевидный наконечник снабжен тремя отточенными лезвиями, клееное из тонких планок древко сильно больше полуметра в длину, три намокших и потерявших цвет, но вроде бы желтых пера в оперении — стрела была недешевой. И нахрена все эти перестрелки? Сведение личных счетов? Или, скорее, грабанули лодку идущих к центру рыбаков. Вытянув левую руку перед собой, я приложил к ней стрелу, примерился, задумчиво покачал головой и, повозившись со снарядом еще чуток, уронил его за борт, стараясь не привлекать к себе внимания, после чего залег в свое логово и не покидал его до самого финиша. Поймать такую стрелу жопой мне совсем не улыбалось.