Тогда выжили и одновременно осиротели примерно семнадцать детей — их не особо и считали. Большая их часть осталась круглыми сиротами. Вообще спасли из пылающего барака больше тридцати детишек, но чуть ли не половина скончалась по причине ожогов. Оставшихся дон Кабреро велел вылечить, а затем всех переселить в большой дом, вот только заниматься ими никто не стал, и детишки в буквальном смысле быстро одичали, научились подворовывать, избегали любого социального контакта с взрослыми, почти не разговаривали и обитали в самых темных уголках этой крепости, легко пробираясь сквозь узкие дыры туда, куда никогда не пробраться ни одному взрослому. Дети быстро стали проблемой. Но дон Кабреро приказал не применять силу — видимо, чувствовал вину за гибель их родителей.

Как, сука, смешно… в день нашей с ним беседы в кабинете старый хрен чуть ли слезу не пустил, рассказывая, почему у красного быка остался только один рог. Братика его, видите ли, зарезали старшего. А про сгоревших заживо работяг с детишками ни словом ни обмолвился. Видать, не слишком важное дело. Ну да хер с ним, с доном Кабреро, а диким детишкам я отдарился тем же днем, поставив тарелку с тройной порцией мясного рагу под никем не используемую койку рядом с дырявой стеной. А вечером, убедившись, что первый дар исчез, добавил туда щедрый ком оладий с джемом и тогда же в молчаливо слушающую темноту четко и ясно пояснил: я гоблин богатый, меня благодарить ничем не нужно, а если захотите поговорить, то знаете, где моя койка.

— Ты меня вообще слушаешь⁈ — Вилка собеседника вонзилась в тарелку, однако зубцы ударили о древнее стекло, поразив нарисованную пастушку в сиськи, но промахнувшись мимо куска уползающего мяса. — Какого хрена, Ба-ар⁈

— Да, вижу, нет у тебя аппетита, бвана, — ответил я, разрезая ворованное мясо на куски и топя расчлененку в подливе, чтобы наверняка скрыть улики. — Думаешь о чем-то… о сиротках дичалых?

— И о них тоже! Думаешь, сердце не болит? Я, сука, не каменный! Сам отец пятерых! Два сына, три дочери! Убью за них! И я сам был у того полыхающего барака и ловил орущих детей, летящих со второго этажа! Но нельзя же вот так их оставлять без присмотра старших бродить между стен, видеть мир из-под чужих коек и между ног пьяных работяг! Что вырастет из таких детей?

— Что-то вроде меня? — предположил я.

— А?

— Да я так… рыдаю вслух… Кстати! Ты вот сейчас про чувства отцовские на фоне пылающего барака вспоминал — и я тоже вспомнил. Я тут, выходя на завтрак, одному рыло вмял чутка. Имя его Клюг. Сам предупреждаю.