Бирон поклонился, мы перекинулись парой незначительных фраз, так, лишь для публики и, улыбаясь, бывший всесильный фаворит, удалился. Он ушел, чтобы окунуться, наконец, в реку придворных и притворных игр. Многие увидели Бирона, приняли во внимание наше с ним благодушие, сейчас робкие, но настойчивые попытки общения двора с ранее опальным герцогом, растопят лед страха не то, чтобы заговорить с Эрнстом, но даже смотреть в сторону Бирона.

Потом еще поздравления, и еще, еще… утомительно это. Настолько устал, что, казалось, еще больше, чем мне предстоит утомится от предстоящей дороги.

— Ваше Императорское Величество! — ко мне подошел слащавый типчик.

Вот почему поляки завсегда такие… возвеличенные сарматы, как они о себе думают. На самом же деле — это не что иное, как проявление спеси и гордыни.

— Пан Чарторыжский, а представьте мне того молодого человека, что недавно был с Вами в компании, а сейчас мило беседует с дамами! — сказал я, силясь понять, тот ли это персонаж, о ком я подумал.

— О! Ваше Величество! Это мой родственник и, уверен будущее Речи Посполитой! Станислав Август Понятовский! — торжественно говорил польский посол, который прибыл только два дня тому, как раз на коронацию.

Сердце екнуло? Нет! Молоденький, совсем еще мальчик, Станислав казался несерьезным, поверхностным. Интересно, а в той истории он таким же был и Екатерина влюбилась в такого… несодержательного юношу? Хотя они должны были познакомится лет на пять позже.

— Я рад быть представлен Вам, Ваше Императорское Величество! — пытался расплыться в улыбке Понятовский.

— Отойдем, Станислав! — безапелляционно сказал я и сам сделал несколько шагов в сторону.

— Ваше Величество? — удивленно промямлил Станислав Август.

— Историю с Замойским помните? — прямо спросил я. — Так вот, ясновельможный пан Понятовский, так, по-моему следует обращаться к знатным шляхтичам, на шаг приблизитесь к моей жене и я уничтожу Вас. Вместе с тем через два-три месяца буду ждать у себя для разговора о будущем Вашей родины.

Станислав был ошарашен таким общением со мной и даже не скрывал этого, хлопая ресницами настолько часто, что в какой-то момент я даже поверил, что как в одной песне из будущего, он посредствам подобного моргания взлетит.

Глупость, конечно, не нужная глупость. Так общаться не следовало. Это усталость. Но и пусть Понятовский, вместе со своими кузенами Чарторыжскими более тщательно продумывают модель поведения со мной. А я в следующий тоже поведу себя нелинейно. Не хотелось бы, чтобы мои поступки и слова становились предсказуемыми, нечего облегчать работу иностранным посольствам, да и свои пусть в напряжении будут. Главное с этой «нелинейностью» не переборщить и не стать в глазах общества сумасбродным идиотом. Хотя тот поступок, который я предполагаю совершить уже завтра, может говорить и об некотором помешательстве.