Ухватив костлявыми пальцами деревянную ложку, он принялся спешно есть, едва проглатывая крупные кусочки теста и овощей.
— Ты хоть жуй, малахольный, а то помрёшь и правды не узнаем, — не выдержал Ник.
— Ты, Лютый, меня за такую правду и так не позалеес, — промямлил гость, не прерывая трапезы.
— Говори уже, хоть смерть твоя будет не напрасной, Яшка.
— Тогда дай голод утолить несясному смертнику. Будь милосердным.
— С милосердием тебе не ко мне, Тощий. Выкладывай уже. Да покороче.
Отложив ложку, Яшка взял тарелку в обе руки. Затем одним махом осушил и, неприлично вытерев рот рукавом, с важнецким выражением на сухом лице принялся говорить. Я же замерла в ожидании. О чем таком он хочет рассказать?
— Я поздно вечером за водой ходил к реке насей, — начал было он, но Ник перебил.
— Жизнь не дорога, друг? Сказано было, чтоб с вечера никто к воде не совался, а ты бражиков собой кормить попёрся. Неужто жажда замучила?
Услышав ласкательное к этим жутким тварям, я усмехнулась.
— А чаво им на меня зариться? — фыркнул Яшка. — Мне их и угостить-то нечем, — выдал парень, намекая на свою хилую комплекцию.
Так вот. Я только приближаться начал, как заметил Дюку насего с Воськой Янусэм. Они о чем-то спорили. Но я не услыхал и близе попробовал продвинуться. Они явно о тебе, Янка, говорили. Сто-то про то, сто ты Дюку достала, а он тебя на реку позвал, стоб объясниться и отвадить тебя наконец окончательно. И сто разодета ты была аки невеста на выданье. Жаловался нас красавец деревенский на тебя. Так и сказал: «Достала, сил нет никаких!».
Ник сделал большие глаза, сделав парню намек, чтобы следил за словами.
Я же задумалась, а не связан ли мой сегодняшний сон с воспоминаниями Яники. Но при нем решила промолчать. Ник же нахмурился.
— Нет, Дюка, конечно, тот еще волокита, но на такую подлость не способен, — сделал он вывод, рассуждая с самим собой. В слове "такую" явно чувствовался подтекст, адресованный мне. Понятно, о какой подлости шла речь. И дело было явно не в униженной девушке. А потом мужчина глянул на Яшку:
— А ещё что говорили?
— Говорили. Как не говорить-то, — почесал он косматую макушку, — Сто-то про слёзы твои и сто убезала ты домой после этого. А есё кобелём неотёсанным его назвала, во! — Последнее прозвучало с такой гордостью, что я поперхнулась ромашковым отваром, который поднесла к губам.
— Ясно, друг. Не заметили они тебя?
— Да нет! — Как-то протяжно выдал Тощий и махнул рукой. — Ты з меня знаес, я и за палкой схоронюсь, мыс полевая не заметит.
Я поджала губы, чтобы не рассмеяться.