…— А может вовсе и не так будет? — спохватилось Оно, дожевывая свой залихватский пудинг. — Это ж куцик какой-то, а не сага. Иначе сложится, ей-ей, иначе!

— И как же? — заинтересовался кобельер.

— Щас… — Оно принялось сооружать третий пудинг, на этот раз, вспомнив о хлебе и намазывая добрый ломоть паляницы сначала маслом, затем сметаной, и увенчивая славное сооружение шматочком копченого сала в два пальца толщины.

— Так замучало уже, — взмолился Анчес. — У меня с одного взгляда вспученье брюха происходит.

— А ты не гляди. Вон, от управленья кобылой не отвлекайся.

— Она и сама знает куда идти, — пробурчал гишпанец, стараясь не вслушиваться в смачное чавканье.

— Значит, выйдет так… — прищурилось Оно, запивая дорожный перекус холодным взваром из огромной бутыли. — Сидят они, ждут и не ведают какое счастье прямиком до них прёт…

Глина была холодной, это Хома вполне чувствовал. Всё ж не окончательный мертвец. Чавкала под ногами жижа с соломой, месил её казак усердно, утопая ногами чуть ли не по колено. Большую часть хаты уже подновили, оставалась одна стена, да еще угол. Но придется прерваться: хоть хозяйство и на отшибе, но соседи уж очень любопытствующие и то, что ремонт идет шибко прытко твориться, углядят в два счета. С усталостью и ленью у Хомы нынче обстояло просто — не имелось их. С остальным было похуже — зиждились сомнения в пользе этакого существования…

…А тогда Хома просто открыл глаза и увидел склонившуюся над собой панночку. Лицо Хеленки было в крови — не ейной, и в поту, — судя по мелкости, определено, ейном, девичьем. Измазанный образ высморкался, утерся рукавом и спросил:

— Дышишь, а?

— Так вроде, — ответил Хома, подивился писклявости своего голоса и принялся щупать горло. Ну, швы, нитки местами торчат — то понятно. А вот это к чему?

— Слышь, Хелена, а отчего у меня два кадыка?

— Та так вышло. Оно ж там сложно, я и так пристраивала, и этак. Потом переправим.

— От же… Что девке в руки не попадись, всё навыворот сделает, — с чувством прописклявил казак. — А стоило ли браться за такое дело? А ведь, помнится, я-то не просил.

— И что? Мне одной оставаться, так? — прошептала Хеленка и заплакала.

Хома закряхтел и сел. Вокруг была та самая роща, где лагерем стояли. Обгладывали ветки с куста Гнедок и Каурый, карету густо обляпали пометом несведущие приличий лесные птахи. В шаге от воскресшего казака лежало тело, порядком таки изуродованное. Хома подумал, что ежели судить на ощупь, так с ним самим еще порядочно обошлись. Обнял Хеленку — та хлюпала и дергалась как живая. Сказать по совести, казак и себя по большей части живым чувствовал: горло болело, словно застудил, зато держать дивчину было довольно приятственно.