… но право слово, а унтера на что⁈ Не перед строем лупить по зубам кулаком в лайковой перчатке, а потихонечку, в углу казармы, руками унтеров и ефрейторов…

… ну ведь не понимают по другому! Рано, рано Государь Император крепостное право отменил!

В кают-компании господа офицеры живо обсуждали гражданские права и свободы простонародья, весьма решительно выводя — рано! Поторопились.

Поручик Урусов, известный вольнодумец, прикрыв глаза, процитировал Николая Семёновича Мордвинова[vii]:

" — Человек одарен деятельностью, умом и свободною волей; но младенец не может пользоваться сими драгоценными дарами, законом можно дать людям гражданскую свободу, но нельзя дать уменья пользоваться ею. Поэтому и свободу следует давать не сразу, а постепенно, в виде награды трудолюбию и приобретаемому умом достатку: ибо сим только ознаменовывается всегда зрелость гражданская."

Однако же господа офицеры сочли это высказывание несколько либеральным, а Вольдемар, чутко уловив настроения общества, весьма к месту пришёлся с цитатой Карамзина:

" — Мне кажется, что для твердости бытия государственного безопаснее поработить людей, нежели дать им невовремя свободу, для которой надобно готовить человека исправлением нравственным."

Генерал Ромейко-Гурко весьма благосклонно отнёсся к высказыванию Вольдемара, хотя и не высказал своего благорасположения вслух. Позднее, в приватной беседе с Урусовым, молодой человек весьма изящно дал понять, что видит в том приятного и очень интересного собеседника, словесный поединок с которым доставляет истинное удовольствие.

Близ Борнхольма судно попало в изрядный шторм, и дабы не налететь на скалы, капитану пришлось направить ход в сторону германского берега. Второй помощник, уже сильно потом, за адмиральским чаем рассказывал, что силуэт немецкого эсминца был отчётливо виден сквозь штормовое ненастье, однако же обошлось.

Почему? А Бог весть… Может, причиной всё тот же шторм, а может — власти Германии не стали нарушать и без того хрупкий мир меж двумя странами, до времени давая повод для войны.

Несколько сот добровольцев на африканский театр военных действий — капля в море. Они не дадут британцам хоть сколько-нибудь значительного перевеса, а вот если судно интернируют, настроения в российском обществе могут измениться весьма существенно. Русский человек любит несправедливо обиженных, и в таком разе далёкая война на Африканском континенте из британской докуки[viii] может стать для многих делом личным.

Господа офицеры начали было спорить по поводу нерешительности германцев, но тут в страшном расстройстве прибежал из трюма денщик мичмана Васильчикова. Во время шторма любимая кобыла князя, изабелловая[ix] Искорка, сломала ногу.