Так, здороваясь со станичниками, они добрались до его лодки. Лодка у него была одна из лучших в станице. Новая, двигатель отличный. Тоже новый. Аким взял ещё у причала метлу и почти с любовью, сам, не доверяя своим сыновьям, смёл солидный слой высохшей пыльцы с брезента, закрывавшего лодку, а потом уже и снял его. Пеноалюминий, отличный коррозиестойкий пластик. Всё почти в идеальном состоянии. Только плесень убрать нужно вдоль бортов и водоросли с ракушками с днища.

А вот воды в лодке нет, значит, швы отличные. Корпус хоть по линейке вымеряй, ни в одном месте не повело от жары. Места на лодке на четверых хватит, ещё и на снаряжение, на провиант, на воду, на топливо и снасти останется.

— Ну что, сейчас до лебёдки её отгоним, она свободна, вытащим на берег, почистим, и завтра можно идти в болото, — почти с удовольствием произносит Саблин.

— Давай, бать, — сразу соглашается младший.

А пока он разглядывал свою лодку, по мостушке к нему подошли казаки, и один из них говорит:

— Да, лодка у тебя, Аким, знатная.

Он оборачивается, а там два старых казака, Митрофан Конев и такой же старик, казак, которого все просто зовут Андреич, стоят рядом и разглядывают его гордость. А Андреич и продолжает:

— Вишь, как случается у некоторых казаков, Митрофан, вишь, как их крутит, только с призыва вернулся, так вот же не жену гладит дома, а лодку свою на болоте ласкает.

— Кажись, он свою лодку больше жены любит.

— Ну, так лодка-то у него знатная. А жена, она что же… Жена, она как у всех… Обыкновенная.

Деды, кажется, смеются над ним, и сам Саблин усмехается в респиратор: ну да, ну да… Их правда, дома он с женой не сидит. Сразу на болото к лодке подался. Его сыновья молчат, в разговор старших не лезут, а он наконец отвечает старикам:

— Ну, жена-то у меня тоже ничего. Местами…

— Понятно, понятно, — говорит Андреич.

А Аким проверяет топливо в баке мотора: там топлива мало, а вот две запасные канистры полны. Этого ему хватит, что называется, «за глаза». Надо признаться, что о болоте и о лодке он думал там на юге, на фронте, довольно часто. Нет, о семье, о дочери, о хозяйстве тоже, тоже постоянно думал, каждый вечер, но то были другие совсем думы. Беспокойные. А мысли про лодку и рыбалку… Они были приятные. Расслабляющие. Для многих опасное и трудное, физически трудное рыбацкое дело было в тягость, а для него оно было зачастую и радостным. Вытащить двадцатикилограммовую щуку — это же не просто удача, это ещё и победа. Удивление для других, а для победителя ещё и гордость. А привезти килограммов тридцать стеклянной рыбы… Стекляшку тоже ещё нужно уметь ловить. А он ловить рыбу умел. Да и не было ему страшно или одиноко на болоте. Даже в предрассветной темноте, уводя лодку от берега всё дальше и дальше, он не чувствовал страха. Аким вырос в этих неприятных и опасных местах и не знал других. Ну, кроме степи, сухой и, на его взгляд, мёртвой. И степь он считал местом более опасным, чем бесконечные стены рогоза среди бурой воды, похожей на масло. Правда, его немного задевало то, что его старший сын почти не интересовался всем тем, что увлекало его самого. Нет, Юрка был не рыбак. Книжки читать — это да, это его. А вот дело рыбацкое, да и казацкое тоже, ему было совсем не интересно. Это, наверное, хорошо, что доктор взял его в обучение. Дорого оно, конечно, обходилось Саблину. Ну, тут уж ничего не поделаешь. Пусть так. Аким взглянул на младшего: