Гусс стоял перед ними, расставив ноги и развернув плечи, руки держал на рукояти перевернутого боевого молота. Толстая броня отражала свет факелов, как и бритая голова. Воин оказался на целый фут выше самого рослого из присутствующих мужчин, а плечи его по ширине могли сравниться с обширным чревом фон Аахена.

Небо в окнах нахмурилось в преддверии надвигающейся грозы. Солому на полу давно не меняли, камень, из которого были сложены стены, потемнел от копоти и кое-где крошился. Кольсдорф не отличался богатством.

Гусс пристально оглядел присутствующих. Когда его глаза скользили по лицам бюргеров, они один за другим опускали взгляд.

— Зверолюды вышли из Драквальда, — сказал Гусс. — Их можно победить, но сломить их нужно силой. Причем сейчас, прежде чем стадный раж выведет из леса еще больше этих тварей. Если вы дождетесь, когда они придут сюда, опьяневшие от убийств, то все неминуемо погибнете.

Фон Аахен ленивым жестом обвел стены зала.

— Толщина этих стен — пять футов, священник. Здесь у меня есть вооруженные люди, припасы, защита. Враги сюда не войдут, даже если их будет тысяча.

Гусс прищурился.

— Ваши люди беззащитны. Деревни уже горят.

Фон Аахен приподнял бровь.

— Моилюди? — Вид у него сделался слегка брезгливый. — Если те, кто жаждет помощи, сами промедлят или окажутся просто тупоголовыми и вовремя не укроются здесь, то они очень скоро поплатятся за свою глупость.

Фон Аахен покачал головой.

— Приказы уже отданы. Никто не пойдет с вами. Если вы выйдете за эти стены, то будете воевать в одиночку.

Гусс терпеливо выслушал. Его угрюмое лицо не дрогнуло, хотя взгляд глубоко посаженных глаз стал совсем мрачен.

— Я не буду воевать в одиночку, — промолвил он негромко. Фон Аахен поглядел на него даже с некоторым сочувствием, словно на деревенского дурачка, которому надо объяснять очевидное.

— Послушайте. Между нами и границей леса нет боеспособных войсковых гарнизонов. Звери могут разграбить наши деревни, на этом они исчерпают свое буйство и убьют только смердов. Останьтесь здесь. Переждите, пока буря не пройдет мимо.

Только теперь глаза Гусса сверкнули гневом. Только теперь, когда Аахен упомянул «смердов», он повысил голос.

— Это сыновья и дочери Молотодержца. — Гусс все еще говорил спокойно, но совсем другим тоном. — Они его возлюбленные чада, ради которых он проливал кровь и слезы. Они — душа его Империи. Они — наследники его славы.

Стены зала отозвались эхом на его слова, и бюргеры беспокойно заерзали на стульях. Вдруг показалось, что пламя факелов разгорелось ярче.

— Если вы не готовы им помогать, то я готов. Я покажу им, что из них может получиться. Я наполню их сердца святым огнем, а руки — силой их предков. Они забудут свою скорбь и вспомнят свой гнев.