— Зигмар! — вскричала она, снова вскакивая на ноги и таким образом облегчая задачу своему убийце.

Но гора больше не было.

Там, где он стоял, возникла необычная массивная фигура. Она возвышалась над остальными людьми — величественная, в мокрых от дождя тяжелых доспехах. В тусклом от ненастья свете вырисовывалось скорбное лицо — его рубленые черты казались твердыми, как чугун. Ко лбу полосками дубленой кожи был плотно примотан фрагмент некоего манускрипта. Мощные руки, обе закованные в кольца потускневшей стали, подняли гигантский боевой молот. По рукояти мутными ручейками стекала кровь. Кровь убитого гора.

Волна радости вернула Матильду к жизни. Она все это время и так кричала не переставая, но теперь завопила с удвоенной силой:

— Отец!

И почувствовала, как на лбу, где было клеймо в виде кометы, пролегла складка. Со всех сторон соратники один за другим подхватывали крик:

— Благословенный Отец!

Если он и услышал ее — Лютор Гусс, священник Церкви Зигмара, человек, который дал ей все и взамен требовал того же, — то вида не подал. Он выступил вперед, взмахнул массивным молотом, держа его одной рукой; лицо словно выковано из металла, рот сжат в жесткую решительную линию. Тонкие губы разомкнулись лишь раз, чтобы обронить только одно слово. Матильда была далеко и не услышала сказанного. Бой продолжался, она снова сражалась, наносила удары секирой в честь и во славу Зигмара, и слова утратили смысл в дыму и грохоте праведной битвы.

Но Гусс все-таки сказал одно-единственное слово; оно прозвучало тихо среди грома бойни, прежде чем воин снова взял молот на изготовку.

— Кольсдорф, — произнес он, и в голосе была горечь.

— Знаете ли, мне кажется, что вы просите невозможного, — сказал маркграф Боре фон Аахен.

Он говорил спокойно, даже мягко. Толстые губы, влажные от только что выпитого вина, изогнулись в доброжелательной улыбке. Священник посмотрел ему в глаза; его взгляд был само презрение.

— Я никогда не прошу невозможного, — сказал Гусс низким тихим голосом. — Хвала Зигмару, возможно все. Я прошу вас исполнить волю Зигмара. Стало быть, я прошу только о том, что возможно.

Фон Аахен оглядел присутствующих, и в глазах его мелькнула насмешка.

— Как мило, — сказал он. — Какой образованный священник.

Он откинулся на спинку стула, толстый подбородок колыхнулся. Маркграф был облачен в одежды из шелка, отделанного горностаем; они плавно ниспадали с круглого брюха. Влиятельные горожане, числом восемь, сидели полукругом по обе стороны от него на низких деревянных стульях. Хотя на дворе стоял белый день, на стенах зала приемов рядами горели факелы.