— Жена и дочь, — произнес наконец. Тихо, без интонации. — Двенадцать лет назад. Авария. Я был на задании.
Повернулась.
Измайлов смотрел в потолок, лицо закрытое, но в этой закрытости была другая текстура, уже не броня, а что-то старое и давно зарубцевавшееся.
— Маше было четыре года.
Мне не нужно было больше. Я поняла все. Почему он такой уже двенадцать лет. Встала, подошла к кровати, взяла его руку, он не убрал. Сидели молча минут десять, наверное. За окном начался дождь.
После полудня пришел врач и сказал, что можно выписываться. Антон довез нас до моего дома, Измайлов вышел первым и, пока я искала ключи в сумке, коротко и тихо сказал ему что-то, после чего тот кивнул и уехал. Мы остались у подъезда вдвоем.
— Ты мог поехать к себе.
— Мог.
— Но не поедешь.
— Нет.
— Потому что у тебя задача.
— Да.
Открыла дверь, зашла, он следом, в лифте молчали. На своем этаже я открыла новый замок, он постоял на пороге.
— Ярослав.
— Да.
— Ты три дня лежал в больнице. Тебе нужно нормально поесть и поспать на нормальной кровати. Диван раскладывается, я помню, что ты против. Но в этот раз я настаиваю.
— Хорошо, — сказал он наконец после долгого молчания.
Прошла на кухню, начала готовить, слышала, как он проверяет окна и замки, как всегда, методично, как будто три дня в больнице не изменили ничего в алгоритме.
Но кое-что изменили.
Я знала это точно, так же точно, как знала, что Глаша права, и что я не собираюсь этого признавать. Но пять дней слишком быстрый срок для этого.
Глава 13 Измайлов
Первая ночь после больницы.
Не дома, в квартире дочери генерала Смоленского, это разные вещи, хотя граница между ними за последние дни стала заметно тоньше.
Лежал на диване, смотрел в потолок и признавал, что мог уехать к себе. Мог настоять на кандидатуре Антона. Мог найти пять разумных причин не оставаться.
Не нашел.
Точнее — нашел, но они перестали работать примерно в тот момент, когда она сказала «тебе нужно нормально поесть» и поставила передо мной тарелку так, будто это было само собой разумеющимся.
Ужин вышел неожиданно нормальным. Саша готовила и разговаривала, делала все легко, без нажима, задавала вопросы, на которые я почему-то отвечал.
Про первую командировку, про Смоленского, про то, каким выглядит штаб изнутри для тех, кто там работает, а не приходит с тортом в день рождения отца.
Один раз она, запрокинув голову, засмеялась над историей про учения, которые пошли не так с первой же минуты. Я запомнил этот смех так же, как запоминал все остальное, что с ней связано — четко, без желания забыть.
Это было проблемой.