Боль в боку отступила до терпимого, операция сделала свое дело. Это был прогресс. Остальное прогрессом не было. Но если бы не она, не ее упрямство и решительность, я бы, наверное, уже лежал в реанимации.
А сейчас я лежал и считал потолочные балки, без осколка в боку, который двенадцать лет напоминал, что мне нельзя жить, потому что нет моих девочек. Балок было четыре штуки. Пересчитал трижды, прежде чем признал, что это не помогает.
Закрыл глаза. Семь секунд вдох, четыре задержка, восемь выдох. Старый способ, работает везде, но не сегодня. Дверь спальни открылась в половине первого.
Услышал легкие, быстрые шаги раньше, чем Саша появилась. Сел на диване, не включая свет.
— Саша?
— Снова пришло, — голос ровный, но натянутый, словно она очень старалась говорить спокойно. — Посмотришь?
Взял телефон, посмотрел на экран. Сообщения пришли с нового номера, уже третьего за неделю. Смотрел и чувствовал, как внутри собирается холодная ярость.
Первое:
Думал, больница тебя защитит? Смешно. Я видел, как ты его привезла. Заботливая.
Второе пришло через минуту после первого:
Скоро все изменится. Обещаю. Последнее предупреждение. И не смей на него так смотреть, он все равно не жилец.
Держал телефон и читал слово «последнее» дважды. Человек давал сигнал. Не угрожал абстрактно, а сообщал о переходе к действию. Это был другой уровень, и я это понимал отчетливо.
— Завтра утром специалисты запустят отработку через другой канал, — сказал, отдавая телефон. — Быстрее, чем шли последние запросы.
Саша кивнула, постояла пару секунд, потом села на диван рядом. Близко. Слишком близко для половины первого ночи.
Я не двигался.
Тонкая футболка, шорты, волосы распущены, она не старалась выглядеть никак, просто была. Теплая, живая, с запахом цветочного крема и сна, от которого у меня на секунду перестало нормально работать мышление.
— Ты не спал? — спросила тихо.
— Нет.
— Я тоже.
Мы сидели в темноте. Я смотрел прямо перед собой, потому что смотреть на нее не мог — не в этой ситуации, не сейчас, когда она в полуметре, и я слышу, как она дышит.
— Ярослав.
— Да.
Она повернулась ко мне, чувствовал это, не глядя.
— Посмотри на меня.
Посмотрел. В темноте лицо у нее было другим: мягче, без дневного напряжения. Светлые глаза смотрели прямо, без кокетства, без попытки что-то изобразить.
— Поцелуй меня, — сказала тихо, ровно, как говорят то, о чем думали долго.
Я продолжал смотреть на нее.
Думал про Смоленского, про двенадцать лет. Про то, что есть вещи, которые нельзя разрушить, не разрушив всего остального.
Думал про Аню и Машу, про обещание, которое не давал вслух, но держал. Думал про то, что она только сегодня привезла меня из больницы, что она сидела у моей кровати три дня, что она держала мою руку, пока я спал, и убрала ее тихо, когда я проснулся.