Когда фотограф отошёл, к нам приблизился мужчина лет пятидесяти. Его собственная свита — а она при нём была — осталась чуть позади. Это был высокий мужчина за сорок, с коротко подстриженными седеющими волосами. Дорогой тёмный костюм сидел на нём идеально, и было заметно, что это штучная вещь. На рукаве показалась небольшая запонка с хорошо подобранным кабошоном. Незнакомец дождался, пока Василий закончит отвечать женщине с блокнотом, и лишь затем заговорил.
— Господа Фаберже, позвольте поздравить вас с успехом. Ваша работа великолепна.
Отец любезно улыбнулся.
— Благодарю, месье…
— Барон Этьен де Ротшильд.
Я уже собирался ответить обычной любезностью, но фамилия буквально пригвоздила меня к полу.
Перед глазами возникло совсем другое место. Прикроватный столик в номере цюрихского «Ритца». Яйцо, внутри которого мой дух провёл полтора века. Саша на полу, кровь между пальцами, белая футболка с тёмным пятном на груди…
Он прилетел на аукцион за семейной реликвией. Выкупил её, перебив предложение Ротшильдов. Заплатил, получил документы, вернулся в гостиницу — всё, что требовалось от законного покупателя.
Но той ночью к нему пришли трое.
Я слишком хорошо помнил коротышку с револьвером и его слова: заказчик всё ещё готов предложить внушительную сумму. Даже стоя в чужом номере с зачарованным оружием, мерзавец изображал деловые переговоры… Ротшильды не принимали отказов.
Василий так и не узнал, что произошло с его сыном в том номере. Для него из Швейцарии вернулся Саша. Просто другой — возмужавший, серьёзный, набравшийся опыта.
Я заставил себя разжать пальцы. Сам не заметил, как стиснул их.
— Благодарю вас, месье Ротшильд, — ответил я.
Собственный голос прозвучал спокойно. Это было хорошо. Пока я знал только знаменитую фамилию собеседника. Кто именно из его родственников тогда захотел забрать яйцо и кому принадлежал приказ, мне ещё предстояло выяснить. Клан Ротшильдов оказался на редкость плодовитым, и его ветви давно пустили корни не только в Европе, но и в Новом Свете.
Барон тем временем повернулся к раскрытой «Сингулярности».
— Особенно удачен первый переход, — увлечённо комментировал он. — Я видел немало изделий, где механизм просто открывает доступ к главному. Здесь же начинаешь смотреть ещё до того, как понимаешь, что именно тебе показывают.
— Мы уделили этому много времени, — ответил Василий.
— Оно потрачено не зря. И подставка… Сначала я решил, что серебро будет мешать. Оно ведь должно возвращать взгляд к размеру предмета.
— Именно так, — сказал я.
Ротшильд посмотрел на меня с интересом.