За стеклом стояли три ириса.
Сначала я заметил цвет. Оттенок на верхнем лепестке менялся от почти прозрачного голубого до густого фиолетового у основания. Нижние лепестки отгибались наружу, и вдоль их волнистого края проходила тонкая светлая линия. Узкие листья поднимались из тёмной низкой чаши. Один был надломлен у кончика — настолько убедительно, что я невольно поискал место повреждения.
Потом понял: так задумано.
На табличке было написано: «Ирисы после дождя».
Я наклонился ближе. Необходимую толщину платиновых стеблей мастер спрятал в изгибах. На листьях зеленела эмаль, у края сходившая на нет и оставлявшая узкую полоску металла, похожую на свет на живом растении.
Моро коснулся небольшого управляющего камня на подставке.
По цветам прошла влага. В ложбинке лепестка собралась капля, дрогнула, вытянулась и медленно скользнула вниз. За ней остался едва различимый блеск. Возле основания вода исчезла среди тёмных камней.
Три цветка словно только что срезали в саду и внесли в комнату.
Я почувствовал ровную работу водяного контура. Его было достаточно, чтобы удерживать нужное количество влаги и возвращать её к основанию. Сапфиры почти терялись в цветовой отделке. Ни лишнего сияния, ни попытки показать могущество создателя.
Зато какой результат!
С разрешения мастера я обошёл витрину. Сбоку стало видно, почему третий цветок был немного отведён назад. Между лепестками оставалось достаточно воздуха. Они не сливались в типичный дорогой букет, где каждое свободное место непременно требуется заполнить зеленью.
Отец тоже обошёл витрину.
— Капля каждый раз идёт по одной дорожке? — спросил он.
— Нет. Мы задали несколько участков сбора, а дальше работает поверхность. Разница небольшая, но глаз замечает повторение гораздо быстрее, чем хотелось бы мастеру.
Василий кивнул и посмотрел на нижний лепесток.
— А воду с края возвращаете через стебель?
Моро поднял бровь.
— Да. Пришлось изменить его сечение. Первый вариант получился слишком тяжёлым.
— Теперь не видно, — сказал отец.
Француз с явным удовольствием принял эту похвалу.
Меня занимала другая деталь. Я дождался, пока очередная капля сойдёт с лепестка, и показал на его край.
— Здесь эмаль тоньше, чем у основания?
— Существенно. И оттенок другой. Иначе при таком освещении получалась бы нарисованная полоса.
Я посмотрел ещё раз. Он был прав. Именно разница толщины и тона позволяла металлу просвечивать там, где у живого цветка сквозь лепесток проходил бы свет.
— Сколько проб вы сделали, прежде чем добились такого потрясающего эффекта?
Моро устало улыбнулся.