После этого я стал осторожнее. Но не из страха, из за злости на себя. За то, что позволил себя ранить. За то, что мог умереть в чужом городе, не попрощавшись.
Она почувствовала. Громов сказал. Не подробности, просто: «Она знала. Не спрашивай, как. Знала».
Я не спрашивал. Я знал, она связана со мной. Не через силу, не через дар, не через логику. Через боль, через память, через то, что мы оба пережили.
С тех пор прошло шесть месяцев. Ничего больше не случалось — ни пуль, ни ножей. Только глухая, далёкая связь, которую я чувствую иногда, когда слишком тихо. Её эхо. Не боль, присутствие. Где-то там, за тысячу километров, она живёт, дышит, ждёт.
А я, бегу. От себя, от неё, от того, что сделал.
Она мне снится. Не каждую ночь, хуже. Когда я, наконец, выключаю мозг и проваливаюсь в забытьё. Иногда её лицо. Бледное, как в той палате, откуда я ушёл. Иногда руки, тонкие, холодные, с синими венами. Иногда её голос, который я не услышал, потому что не обернулся.
Но чаще — лес. Темнота. Моя рука, сжимающая пистолет. Я кричу: «Дарья!», но она не слышит. Я стреляю. Пуля входит в спину. Кровь — тёмная, густая растекается по земле.
Я просыпаюсь с криком, который застревает в горле.
Я помню, как обнимал её. В её квартире, в машине, в темноте подвала, где мы ждали смерти. Как прижимал к себе, чувствуя тепло её тела даже через ткань, как утыкался носом в её волосы, вдыхал запах — её шампунь, её кожа, она. Как она засыпала у меня на груди, пальцы сжимали край футболки, будто боялась, что исчезну.
Я исчез.
Я помню, как целовал её. В висок, когда думал, что спит. В губы в первый раз, в её квартире. В макушку, когда она плакала, уткнувшись в мою грудь. Её губы — сухие, горячие, неумелые. Она училась. Я тоже.
Я помню, как она смеялась. Редко, но так, что у меня замирало сердце.
Васька. Я вспоминаю его жёлтые глаза, которые смотрели на меня с подозрением в первый раз. Как он потом привык, терся о ноги, требовал еду, спал в ногах. Когда я кормил его в той пустой квартире. После того как она попала в больницу, я чувствовал, он понимает. Он ждал её. Я тоже.
Я не имел права уходить. Знал тогда, знаю сейчас, но ушёл. Потому что трус. Потому что не умею ждать. Потому что надежда тяжелее пули.
Теперь год. Почти.
Я смотрю на телефон. На экране фотография, которую я сделал сам. За неделю до того, как всё сломалось. Она спит на диване, Васька свернулся у её ног. Волосы разметались по подушке, губы чуть приоткрыты. Я стоял в дверях, смотрел, потом достал телефон. Не знаю, зачем, сохранить? Попрощаться наперёд? Наверное, и то, и другое.