— И ты?
— И я взял ответственность! Я! Взял! Я! Твой единственный настоящий друг! Ради тебя взял! Чтобы ты получил то, о чем мечтаешь!
Глаза Домбровского вылезли из орбит, став чуть ли не больше толстых стекол очков, волосы растрепались, тощие мосластые ладони он сжал в кулаки, прижав их к груди.
Бурко, только что даже испугавшийся того темного и радостного, что метнулось в его душе из самых глубин к выходу, вдруг успокоился, вытер лицо носовым платком, сказал:
— Слюни, Коля. Брызгаешься.
— Что? — не понял тот, сбитый с мысли в середине своей истерической речи.
— Слюни. Плюешься. — Бурко убрал платок в карман. — Коля, тебе кажется, что ты можешь меня просчитывать. И тебе кажется, что ты умнее меня. Если бы ты был умнее, ты бы мне платил, а не я тебе. Поэтому я тебе скажу: ты ошибаешься. Доказывать не буду, прими на веру. Не примешь — твои проблемы, мне все равно. Пока твоя жизнь находится у меня под ногтем, а не наоборот.
— Саша, ты так не можешь… — снова заметно испугался Домбровский. — Ты не можешь так со мной говорить, мы с тобой…
— Заткнулся, быстро! — шагнул к нему Бурко, опуская руку на кобуру. — Заткнулся, если не хочешь, чтобы я тебя пристрелил сам и прямо сейчас!
— Уйди, псих! — шарахнулся в сторону Домбровский, столкнувшись с Бурко взглядом.
— Я уйду, — усмехнулся тот, останавливаясь. — До вечера примерно. На вагонном заводе запускают литейку, и я обещал там присутствовать, поздравить людей. Потом я вернусь к тебе, и мы с тобой продолжим беседу…
— Я не намерен с тобой больше ничего обсуждать! — подскочил к нему снова Домбровский. — Ты используешь людей! Ты использовал меня как орудие…
— Заткнулся! — заорал Бурко. — Заткнулся, дурак, тебе слова не давали. Все. Молчать!
Тот снова испуганно отбежал в дальний угол.
— Вечером мы поговорим, — продолжил Бурко, переведя дух после вспышки бешенства. — Не захочешь говорить со мной — я передам тебя тем людям, которым исповедовались Тимохин и Берман. Там ты заговоришь. Все, привет семье.
Бурко несколько раз стукнул ладонью по глухо отозвавшейся металлической двери, которая сразу распахнулась. Там стоял Усимов.
— Закройте его. Никуда не выпускайте, ни о чем не говорите, ждите меня.
— Александр Владимирович, а если в уборную? — уточнил опер.
— В уборную сводите, а то от вони задохнется, — отмахнулся Бурко. — Но без меня с ним никаких действий. Как остальные?
— Показания запротоколированы, все забрал Александр Васильевич.
— Это хорошо.
Бурко не хотел, чтобы записи допросов мог посмотреть еще кто-то, кроме него самого. Поэтому требовал, чтобы оригиналы записи немедленно изымались. Что Пасечник и сделал.