А я стою и не понимаю, насколько можно быть таким непробиваемым. Никогда не встречала таких врачей. Понятное дело, что со временем, особенно в таком тяжёлом отделении, чувства притупляются, но не до такой же степени…
— Я сейчас, — с улыбкой говорю женщине и выхожу из палаты.
Подхожу к посту медсестры, за которым сидит Лина. Она поднимает на меня лицо и тут же, слегка прищурившись, спрашивает:
— Тарханов уже успел тебе нервы потрепать?
— С чего ты взяла? — стараюсь держаться естественно. Меньше всего хочу, чтобы все решили, будто этот демон сломал меня в первый же мой рабочий день.
— Больше некому. А судя по выражению твоего лица, он уже по тебе проехался.
— Ерунда. Обычные рабочие моменты. Дай мне тонометр и, если не трудно, принеси стакан воды для жены пациента из первой палаты.
— Жены? — Лина удивлённо вскидывает бровь. — У Сурикова нет жены.
— А кто тогда та женщина, что сейчас рядом с ним?
— Дамир Русланович называет это иначе – любовница. Они не расписаны.
— И что? Как это влияет на их чувства друг к другу?
Лина лишь пожимает плечами, но никак не комментирует мои слова. Просто протягивает мне тонометр и уходит в столовую.
Возвращаюсь в палату и прошу женщину дать мне руку.
— Как вас зовут? — спрашиваю её, потому что не знаю, как к ней обращаться.
— Елена, — тихо отвечает она и даже пытается улыбнуться, хотя улыбка выходит слабой, через силу. — Спасибо вам большое.
Напряжение в ординаторской висит такое, что оно кожей ощущается. Моё сердце колотится уже где-то в горле, а в голове пульсирует лишь одна мысль: наверное, я переборщила. Точно переборщила. И сейчас мне придёт конец. Но, к сожалению, я уже это сказала и обратно слова не забрать. Просто меня распирало изнутри от злости и несправедливости, и я больше не могла молчать. Да и кто-то же должен когда-то поставить этого говнюка на место.
— Повтори, что ты сейчас сказала, — Тарханов с грацией хищника медленно поднимается из-за стола и подходит вплотную ко мне.
Я чувствую его ровное, но очень напряжённое дыхание, чувствую, как оно касается моего лица, практически обжигая его. Он смотрит на меня сверху вниз — потому что выше меня, наверное, на целую голову, — и его взгляд давит на меня похлеще бетонной плиты, и я слышу, как хрустят в карманах костяшки его пальцев.
— Я сказала, что вы бесчувственный. Нельзя в людях видеть только пациентов. Иногда нужно видеть в них людей.
— А ну-ка, пошли поговорим! — Тарханов хватает меня за руку и тащит к выходу, не обращая ни малейшего внимания на мои протесты.
— Пустите меня! — Чуть ли не кричу я, пытаясь вырваться, но он держит так крепко, что рука начинает неметь.