Поднимаю на него взгляд и молча киваю.
— Запомните главное правило: в нейрохирургии цена ошибки особенно высока, и малейшая неточность может привести к необратимым последствиям. Тут нет места эмоциям, слабости и сантиментам. Только дисциплина, собранность и следование чётким протоколам спасают людям жизни. И уж точно не ваши сопливые разговоры, Полякова.
Между нами повисает молчание, но уже не враждебное. В нём скорее принятие и частичное понимание ситуации. Словно два человека осторожно пытаются найти между собой общий язык. Да, Тарханов прав, он всё говорит правильно, и спорить тут не с чем, но мне до боли сложно уложить это в своей голове, а уж тем более вести себя похожим образом. Я не умею быть жёсткой и жить по правилам.
Может быть, он прав и в том, что таким сентиментальным натурам, как я, здесь не место? Эта мысль грызёт меня изнутри, но я не нахожу в себе сил ни согласиться с ней, ни оттолкнуть её.
— Если вы меня поняли, Полякова, то жду вас в ординаторской. Хочу, чтобы вы изучили кое-какие истории болезни и завтра предоставили мне ваш план дальнейшего лечения этих пациентов.
Он спокойно разворачивается и уже собирается уходить, словно между нами и не было никакого разговора вообще, но я резко его окрикиваю:
— Дамир Русланович! — он останавливается и слегка поворачивает голову в мою сторону. — Если вы забыли, то у меня имя есть. Меня Настя зовут…
На это он ничего не отвечает. Просто уходит, и в тишине коридора я слышу, как с сухим щелчком захлопывается дверь ординаторской.