Он сверлит меня своим тяжёлым, острым взглядом, а я смотрю на него не отрываясь. Не хочу показывать, что боюсь. Хотя внутри всё сжимается в тугой комок, и сердце колотится где-то в горле.
— На обход, Полякова, — почти рычит он сквозь стиснутые зубы. — И не открывай свой рот, пока я тебе не разрешу.
Тарханов разворачивается и широким, уверенным шагом идёт в сторону палат, не оборачиваясь и, видимо, даже не сомневаясь, что я пойду следом. А я почти бегу за ним. Как собачка, втягивая носом тянущийся за ним шлейф – смесь его холодного парфюма и чего-то ещё, едва уловимого, от чего внутри становится тепло.
Но как только мы подходим к палате, я тут же беру себя в руки. Тарханов берется за ручку двери и поворачивается ко мне.
— Ну что, Полякова! Надеюсь, вы готовы блеснуть знаниями по-настоящему?!
— Ну что, Полякова! Надеюсь, вы готовы блеснуть знаниями по-настоящему?! — его взгляд прожигает меня насквозь, а голос звучит так, как будто он уже заранее недоволен моими ответами.
Молча киваю. Тарханов распахивает дверь, и мы входим в палату. Он подходит к первой кровати, на которой лежит мужчина лет пятидесяти, с перевязанной головой, очень бледный, с тёмными кругами под глазами. Рядом с ним, по-видимому, его жена. Увидев нас, она поднимает глаза, полные одновременно надежды и страха.
Тарханов сухо здоровается с пациентом, совершенно не обращая внимания на супругу, которая уже чуть не плачет, и, не глядя на меня, начинает говорить:
— Пациент Суриков Николай Петрович, 52 года. Глиобластома правой височной доли, четвёртая стадия. Проведена частичная резекция, сейчас на поддерживающей терапии. А теперь, Полякова, я хочу услышать от вас дальнейшую тактику ведения пациента и возможные риски.
Вижу, как жена Николая Петровича вся напрягается, слыша всё это, а я даже не знаю, стоит ли отвечать при ней. Но я всё же собираюсь с мыслями, беру волю в кулак и стараюсь говорить уверенно, без дрожи в голосе:
— Сейчас необходима поддерживающая терапия. И у пациента высокий риск отёка, неврологического дефицита и судорожного синдрома.
— Отёка? — он резко переводит на меня взгляд, и в его глазах вспыхивает что-то хищное. — Какого отёка? Перифокального? Или вы сейчас будете рассказывать мне про общий отёк, как на первом курсе института?
— Перифокального, — отвечаю я более уверенно.
— Допустим, — говорит он, но в этом нет ни капли одобрения. — И что вы предлагаете?
— Увеличить дозу гормональных препаратов, — предлагаю я.
— А у вас есть более изящное решение, Полякова? А если у пациента язвенная болезнь в анамнезе? Вы об этом подумали перед тем, как назначать ему гормоны?