Пролог
Мне было пятнадцать с половиной, и я уже знала, что в нашем доме есть места, куда детям вход воспрещен. Подвал относился именно к таким местам. Тяжелая дубовая дверь в конце коридора первого этажа всегда была заперта на два замка – один обычный, другой с кодом, который отец менял каждые три месяца. Я никогда не видела, чтобы кто-то, кроме него, спускался туда. Даже Мария, наша горничная, которая знала все секреты виллы лучше, чем собственные детей, никогда не подходила к той двери ближе чем на два метра. Но в тот вечер, в конце июля, когда воздух был густым от жары, дверь была приоткрыта. Не нараспашку – всего на ладонь. Достаточно, чтобы сквозь щель пробивалась тонкая золотистая полоса света от старой лампы с зеленым абажуром. И этого оказалось достаточно, чтобы мое любопытство, которое отец всегда называл «опасным пороком», победило страх. Я была босиком, пол под ногами казался ледяным после раскаленного за день мрамора верхних этажей. Я двигалась медленно, стараясь не дышать слишком громко, хотя сердце стучало так, что, казалось, его слышно в саду за окнами. Спускалась по узкой каменной лестнице, прижимаясь спиной к холодной стене. С каждой ступенькой запах менялся: сначала – пыль и старое дерево, потом – что-то металлическое, соленое, как кровь, смешанная с потом и кожей. Еще ниже – легкий запах сигаретного дыма и одеколона отца. Тот самый, с нотами сандала и горечи. И когда я оказалась на последней ступеньке, я увидела все. Отец стоял спиной ко мне, в центре большого помещения, которое я всегда представляла себе пустым и темным. На самом деле там было неожиданно светло – две лампы на штативах, как в старом кино про допросы, освещали круг диаметром метров пять. В центре круга – двое парней. Они были старше меня, обоим может быть лет по двадцать. Высокие, худощавые, но уже с плечами взрослых мужчин. Оба в черных футболках, пропитанных потом так, что ткань липла к телу. Руки за спиной связаны, один стоял на коленях на голом каменном полу, голова опущена, темные волосы падают на лицо. Второй прислонился спиной к кирпичной колонне, ноги расставлены, подбородок высоко поднят. Он не стоял на коленях. Он стоял, несмотря ни на что. На полу между ними лежал старый кожаный ремень отца – широкий, потемневший от времени, с тяжелой латунной пряжкой в форме оскаленной головы льва. Пряжка была испачкана чем-то темным. Я не хотела думать, чем именно. Отец говорил тихо. Как всегда, когда был по-настоящему зол. Голос ровный, почти ласковый – от этого становилось еще страшнее.