Даг был рад. Он всегда стремился вылезти вперед. И дико обижался, когда его на охоту не брали. Но ведь после отъезда Томаса должны были бы взять? Или нет?

Кудрявые волосы поредели. И лысина, проклюнувшись на макушке, расползалась этаким уродливым пятном, будто плесень, право слово. Округлое лицо утратило детскую припухлость, зато обзавелось взрослой щетиной и отвисшими щеками.

Волосатые руки. Клетчатая рубашка, будто оставшаяся с тех давних времен. Помнится, отец такие любил. Джинсы. И старый ремень.

— Неплохо выглядишь, братишка, — примиряюще сказал Томас.

Если кто и может знать, что случилось той ночью, это Даг. Он всегда любил подсматривать. Вечно следом ходил и ныл. Порой жаловался родителям. И тогда Томасу прилетало.

— И ты ничего. — Даг плюхнулся на стул. — Пить будешь?

— Воздержусь.

— Брезгуешь?

— Голова болит, — почти не соврал Томас. Голова и вправду болела. Когда сильнее, когда слабее. Сейчас вот боль отступила, превратившись в тень самое себя. Но пить ему настоятельно не рекомендовали. А прибывший из Тампески менталист сказал, что Томасу следует в церковь заглянуть. Помолиться.

И вообще, он может считать, что во второй раз родился.

В третий. Томас точно это знал, но спроси кто почему, не ответил бы. На его счастье, никто подобным вопросом не задавался.

Даг махнул рукой:

— Пива… чистюля. Совсем нас позабыл.

— Прости. Дела.

— Ага, — сказано это было так, что стало понятно: в существование этих самых абстрактных дел Даг не верит. И правильно делает. Томас и сам не мог бы сказать, отчего он столь упорно избегает появляться в городе. Даже когда случался отпуск, Томас предпочитал проводить его где угодно, только не дома. И причины находил веские, как ему казалось.

Теперь эти причины казались смешными.

— Я по делу, — задушевной беседы не получится. Но Томас должен спросить. — Помнишь Берта?

— Ага. — Даг одним глотком ополовинил бутылку.

— И ту ночь, когда… его не стало?

— Когда ты его пришиб.

— Что?

— Мамка велела молчать. — Даг вытащил из кармана отцовский портсигар и постучал им по стойке, нарочно привлекая внимание. — Но мамки нет. И папашка спился… знаешь, как он меня драл?

— Знаю, меня он тоже драл.

— Но не в пьяном угаре. Ты уехал, и все. Забыл. Будто и не жил здесь.

— Ты на это обижаешься?

— Я? — Даг откинул крышку и вытащил мятую папиросу. Курили в баре много и всегда, и сигаретный дым, собираясь под низким потолком, красил его в серый цвет. Ближе к полуночи дыма станет так много, что старенькая вентиляция окончательно им захлебнется. Он спустится к полу, прикрывая разноцветные осколки. Он поднимется и укроет раздолбанные мишени, в которых время от времени застревали дротики. Он пропитает одежду и волосы людей, здесь собравшихся.