На улице его уже ждала другая машина — не та, на которой он приехал, а бронированная, с включённым двигателем. Он вбежал, сел на заднее сиденье, прижимая Алю к себе, и крикнул:
— В лучшую клинику. Сейчас!
Машина сорвалась с места, и город снова превратился в мелькающие огни и тени за окном. Арс не отрывал взгляда от Али. Он прижимал пальцы к её шее, ловя пульс — слабый, неровный, но живой. Живой. Это слово пульсировало в голове, как молитва.
— Держись, — шептал он, касаясь губами её лба, будто этим можно было передать ей часть своей силы. — Просто держись. Я здесь.
В приёмном покое всё завертелось в бешеной, холодной суете. Врачи, белые халаты, резкие голоса, вопросы, на которые Арс отвечал коротко, рублено, не сводя глаз с носилок, на которых везли Алю.
— Вы родственник?
— Да, — бросил он, хотя формально это было неправдой. Сейчас это не имело значения. Единственное, что имело значение, — чтобы ей помогли. Чтобы она открыла глаза. Чтобы снова начала злиться, спорить, говорить глупости, лишь бы она была здесь.
Её увезли в реанимацию, и Арс остался стоять в коридоре, чувствуя, как адреналин постепенно сменяется тяжёлой, свинцовой усталостью. Но он не мог сесть. Не мог закрыть глаза. Не мог позволить себе ни секунды слабости.
Его люди разбирались с последствиями: собирали информацию, отслеживали следы, находили тех, кто был причастен. Арс отдавал короткие, чёткие приказы, не теряя контроля, но его мысли постоянно возвращались к одной двери — той, за которой сейчас боролись за жизнь Али.
Когда врачи наконец вышли, он шагнул вперёд, будто готов был схватить их за плечи и трясти, пока они не скажут то, что он хотел услышать.
— Состояние тяжёлое, но стабильное, — сказал хирург, снимая маску. — Сотрясение, множественные ушибы, гематомы, рассечения. Мы всё обработали. Сейчас главное — наблюдение. Если в ближайшие сутки не будет осложнений, прогноз благоприятный.
Арс выдохнул, и только тогда понял, что всё это время не дышал.
Глава 24
Аля приходила в себя так медленно, будто не просыпалась, а по кусочкам собирала себя заново. Сначала появилось ощущение: жёсткая больничная подушка, которая почему‑то пахла не цветами, а «надёжностью» — то есть ничем, кроме спирта и порядка. Потом — лёгкий писк приборов, ровный, как метроном, отбивающий: «Ты жива. Ты жива. Ты жива». Потом — запах, от которого хотелось сморщиться: стерильность всегда казалась Але чем‑то подозрительно правильным, будто мир надел на себя парадную форму и забыл снять.
Она приоткрыла глаза. Свет был мягким, но всё равно резанул по зрачкам, и она снова зажмурилась, пробормотав: