Кеша отключается, а Араб удивлённо переглядывается с Леной.
— Не думал, что так можно, — признаётся Араб. — Хотя, вы же из родной структуры, если формально.
— Он же из единички, — отрицательно качает головой Лена. — Совсем ничего общего. Просто лично знакомы. И кое-кто там в авторитете, — она кивает в мою сторону.
— Да я с ним тоже лично знаком! — не соглашается Араб. — Но я и не предполагал, что он может через что-то личное или ведомственное переступать ради личных отношений!
— Странно, а ведь ты психиатр, — ехидно и демонстративно удивляюсь уже я. Не отказывая себе в мелком удовольствии.
И не договаривая, что Кеша, видимо, тоже умеет быть разным. В силу профессии. В том числе, быть разным и с психиатрами.
Если бы не Лена здесь и сейчас, я б рассказал, в смысле, напомнил бы, Арабу, что именно Кеша, с макетом гранаты в руке, лично и без понуканий, добровольно занял одно очень интересное место на центральной площади Хоргоса в своё время. В одной крайне неоднозначной ситуации. Причём, «в плен» идти ему было никак нельзя.
Хотя-я, он вполне мог бы остаться за столом ресторана. Ни во что не вмешиваясь и вообще притворяясь хоть и китайским обывателем — до проверки документов всех китайцев на той площади дело бы явно не дошло. Сложись всё чуть иначе.
Но сейчас рядом сидит Лена, потому Араб останется без напоминаний и иллюстраций: начни я вспоминать те детали вслух, наверняка поднимется вопрос — а где в этот момент был и что делал лично я.
С комитетским Ерболу пришлось провести в пещере всё последующее время: «коллегу» обуял творческий зуд. И он опрашивал задержанных «таджиков» по кругу, не по одному разу, составляя какие-то таблицы (в которые заносил ответы и потом что-то сравнивал. Требуя затем к себе то нового, то предыдущего собеседника).
Таджиками, кстати, эти люди являлись только в чьём-то воспалённом мозгу: к таджикам их относит единственно делопроизводство Китайской Народной Республики (что с трудом, но было выяснено Ерболом через какое-то время). По факту же, их язык к фарси (и дари с таджикским, соответственно) близок так же, как сегодняшний казахский Астаны — к песням Махтум-кули: кое-что понять можно. Если знать… если много чего знать ещё.
Кстати, походу вспомнилось и название — сарыкольцы. Звучит никак не как фарси.
Примечание.
Сары көл = Жёлтое озеро (каз.)
Что-то о них в своё время рассказывали на Истории Языка на втором курсе, но в те годы Ерболу было не до науки: студенчество — пора свободная. Клубы, девушки… Когда он, припомнив теорию и уточнив кое-что у задержанных, выложил свои воспоминания и догадки комитетскому, то кивнул и через собственный терминал снёсся со своими: затребовал «поддержку» по предмету.