— Не трогай. И так…
— Не буду.
Я поднялся.
— Уходим. Сегодня же. Всех выводим.
— Как? — спросил Семён. — С ним-то?
— За тележкой возвращаться? — я посмотрел на Буйло.
— По дороге с ней только. А там сборщики шастают. Через огороды не протащим, заборы кругом.
— Значит, понесём. Для начала ты и племянник, потом сменим. Буйло дорогу показывает, Миша смотрит сзади. Платон, до обходчика далеко?
— С носилками минут сорок. Если проходы свободны.
Племянник Буйло — парень лет двадцати, жилистый, с длинными руками — молча кивнул. Семён тоже.
Мы соорудили носилки из двух жердей и мешковины. Степана уложили осторожно, стараясь лишний раз не шевелить больную ногу. Он всё равно застонал и вцепился пальцами в край носилок.
Семён и племянник подхватили — и пошли.
Буйло вёл уверенно. Знал эти огороды, каждый проход, каждый лаз. Мы миновали два двора, передали носилки через низкий забор, прошли по дну неглубокой канавы, поросшей лопухами. Тарасов держался позади, с автоматом под мешковиной.
На полпути услышали голоса. Впереди, за кустами, кто-то говорил по-немецки. Я поднял кулак, чтобы все остановились, и прислушался.
— Сборщики, — прошептал Буйло. — По дворам ходят, мужиков собирают.
— Куда идут?
— К дороге, похоже. С утра тут шастают. По комендантскому приказу людей на работы гонят.
— Ты видел их раньше? Сколько их?
— Двоих видел. Полицай и немец. Сейчас сколько — отсюда не скажу.
Я огляделся. Мы стояли в проходе между двумя заборами, впереди — открытый участок, метров тридцать до ближайшего двора. Если выйдем, нас могут заметить. Но и стоять на месте было глупо: сборщики могли свернуть в нашу сторону.
Надо сваливать. Срочно!
— Буйло, есть тут двор, где можно переждать?
— Есть. Вон тот, с синей ставней. Хозяйка — хорошая знакомая… Любочка. Своих прячет, не выдаёт.
— Хорошо, — кивнул я. — Веди.
Буйло повёл нас через дыру в заборе к дому с выцветшей синей ставней. Носилки пришлось передавать боком, придерживая за жерди. Степан стиснул зубы и молчал.
У двери Буйло оглянулся по сторонам и трижды постучал.
Ответа пришлось ждать с минуту. И эта минута давила на нервы каждому. Но всё-таки дверь приоткрылась, и в щели появилось женское лицо.
— Буйло? Ты чего?
— Переждать, Люба. Тут люди со мной… Патруль ходит.
— Долго?
— Минут десять. Может, больше.
— Проходи, — она открыла дверь. — Только тихо. В горнице двое уже сидят.
Мы вошли. Двое мужиков в потёмках смотрели на нас молча. Степана внесли и поставили носилки на пол.
Люба была красивой женщиной лет сорока, с толстой косой, уложенной на затылке, и очень выразительным взглядом. Посмотрела на Степана, потом на Буйло, но расспрашивать не стала. Через полминуты принесла кувшин с водой и кружку.