— Ты бледный, — сказала она.
Я только хотел что-то ответить, но кашель снова подкатил к горлу. Я прижал рукав ко рту и просидел так полминуты, пока спазм не отпустил. На ткани осталась розовая полоса, и Даша это видела. Она ничего не сказала. Просто встала, принесла из тюка чистый бинт и протянула мне.
Зыков уже командовал погрузкой. Рымша привязал тюки к лошади по бокам, сверху уложил одеяла. Раненого из группы Лещёва с пробитым бедром посадили в седловку, привязав ремнём, чтобы не свалился. Алёху уложили на носилки — Слава взял передние жерди, Гринь — задние. Краузе, которому Костя успел сменить повязку, шёл сам, хромая, но держась. Келлера поставили между двумя конвоирами. Шварца вели на верёвке. Рот шёл рядом сам. Кноля, всё ещё шатавшегося после удара, поставили в середину конвоя между двумя бойцами.
Марта с Юзефом пристроились в середине строя. Она несла свой узел, он — инструмент. Рымша вёл лошадь. Петька с котом за пазухой трусил рядом с Юзефом.
Я поднялся, придерживаясь за столб навеса, и смотрел, как люди выстраиваются в колонну. Лошадь фыркала, переступала. Тюки позвякивали друг о друга. Носилки скрипели под весом Алёхи. Слава шёл ровно, не спотыкаясь, и я видел, как он время от времени оглядывался назад, на лицо товарища.
Даша подошла ко мне в последний раз и без предупреждения расстегнула мне ворот.
— Обещал осмотр, — напомнила она. — Дыши.
Я дышал. Она прижалась ухом к моей спине — сначала справа, потом слева, под лопаткой, — и заставила вдохнуть глубже. На втором вдохе меня согнуло кашлем. Потом она взяла меня за запястье и долго считала, глядя куда-то мимо меня.
— Хрипы справа внизу, — сказала она наконец. — Жара пока нет, и на том спасибо. Значит, так: лошадь — для раненого из группы Лещёва и тюков. Ты идёшь пешком, но медленно. Если начнёшь отставать — сажаю на лошадь вместо тюка. Тюк бросим.
— Тюк не бросим, — парировал я.
— Тогда не отставай.
Она ушла к носилкам, к Алёхе. Я посмотрел ей вслед, потом на колонну, потом на дорогу. Лес стоял ровный, сосновый, с сухой хвоёй под ногами. Солнце перевалило за полдень. До линии фронта — далеко. До своих — ближе.
Я тронулся с места и пошёл рядом с Зыковым, в передней трети колонны. Кашель снова рвался наружу, ноги гудели, но сейчас от меня требовалось только не отставать и не мешать людям делать свою работу.
Чёрт возьми, у нас получилось. Не всё. И не навсегда. Но налёт сорвали, людей вывели, лекарства принесли.
Позади, у навеса, где ещё минуту назад лежал Алёха, осталась тёмная полоса на земле. Старая повязка, пропитанная кровью и грязью.