Двое суток он обходил посты, днём отлёживался в развалинах, шёл в сумерках — и петлял. Дорогу знал плохо: те немногие маршруты, что запомнил по поездкам между двором и складом, вели обратно в Минск. А туда ему было нельзя. Комендатура. Бруннер. Адъютант Вайс с его рыбьими глазами и протоколом приёма оружия.
Китель он снял ещё в первый день и сунул в мешок, который соорудил из куска брезента, найденного в канаве. Туда же — пистолет и подсумок с магазинами. Остался в рубашке и брюках. Со стороны — обычный работяга. Если не приглядываться к обуви: армейские сапоги были слишком хороши для местного.
На третье утро где-то за спиной, в городе, глухо ухнуло. Потом ещё раз, и ещё. Над крышами поднялся чёрный столб дыма.
Лютце долго смотрел на него.
«Ещё один пожар, — подумал он. — И кто-нибудь опять напишет рапорт о нарушении противопожарных правил».
К середине дня он понял, что заблудился. Не в географическом смысле: за трое суток он ушёл от Минска не дальше, чем за полчаса на машине, и прекрасно это знал. Он заблудился в смысле человеческом. Не знал, к кому обратиться. Не знал, где найти еду. Не знал, где переночевать. И не знал, сколько ещё идти, прежде чем окажется там, где его не знают.
Лютце присел на край разрушенной каменной лестницы, которая вела в никуда — к дому, которого больше не было. Отдышался. Ноги гудели. Сапоги натирали — он никогда не ходил пешком так долго.
Мимо прошёл пожилой мужик с тачкой. Остановился, посмотрел на Лютце.
— Эй, ты чего? — спросил он то ли по-польски, то ли по-белорусски — Лютце не различал.
— Я тебя не понимаю, — ответил Лютце по-немецки.
Мужик аж дёрнулся, услышав немецкую речь, подхватил тачку и быстро пошёл прочь.
«Вот и всё, — подумал Лютце. — Понял, что я немец. Оккупант. Испугался».
Он посидел ещё минуту, потом встал и пошёл дальше. Дворами, мимо сарая, мимо заброшенного огорода. Вышел к улочке, где стояли несколько каменных домов. И остановился. Над одной дверью висел кусок ржавого железа — вывеска. Мастерская.
Он постоял и прислушался. Изнутри доносился стук: кто-то работал. Есть хотелось страшно. Лютце понимал, что помощи ему могут и не оказать. И всё-таки толкнул дверь и вошёл.
Мастерская была маленькой: три верстака, полки с инструментом, точильный камень в углу. За ближайшим верстаком стоял пожилой мужчина в кожаном фартуке. Коротко стриженный, с крепкими руками. Он держал в клещах металлический стержень и выправлял его на наковальне.
Увидев вошедшего, он перестал стучать, опустил клещи и посмотрел.
— Закрыто, — сказал он. — Приходи после обеда.