Со стороны это, должно быть, выглядело призрачно, точно очень маленькая дикая охота под флажком с христограммой. Ветер, конечно, не выл и завывал, а лениво, словно нехотя, беспокоил крохотное полотнище и длинные, по колени скакунам, конские гривы, колыхал листья на деревьях, перья на шапочке Немайн и длинный плащ Эйлет, шептал беспокойное в суеверные души.

И всё-таки алый плащ, кольчуга и золотое кольцо перевесили. Верно, потому, что глаза и уши издали было трудней рассмотреть.

Эйлет снова вспомнила младшую подругу. Ангарат, с её мечтами о встрече с сидами, уж точно бы разглядела!

Здесь, впрочем, сидов знали не по добрым маминым сказкам, а по кровавым легендам и ворчливым бытовым сказам. Зато власти Моридуна и легион… О, их знали и помнили. Трудно забыть того, кто каждый ноябрь дерёт налоги. Центурион и дорожница — прямые персонификации выплаченных общиной денариев армейского сбора и сданного в хранилища при римской дороге овса.

— Латины! Латины едут! — звонкий мальчишеский крик разорвал тишину.

По душе словно царапнуло кошачьим коготком. По сути-то всё верно — «римляне» тут, по гражданству, все, а вот латинский язык выделяет армию, дорожную службу и вообще город. С другой — Эйлет тоже из деметов.

Нет, властей здесь особо не боялись. Люди не прятались — наоборот, женщины отвлекались от готовки и выглядывали наружу — а чаще просто поднимали головы от устроенных во дворах летних очагов. Вот тут длинные подвижные уши начинали замечать. Немайн заметила аж три отвращающих зло жеста — крестились немногие, чаще всего обводили вокруг сердца круг посолонь. Разок в Немайн даже ткнули растопыркой из указательного пальца и мизинца. Августа спокойно вернула жест, сказала на местном:

— И вам того же, добрый люд.

Стало тихо — насколько может быть тихо в селе с гуляющей по улицам и дворам скотиной. Она ж неразумная, не понимает, когда нужно придержать блеяние. Немало невинных тварей оказались обречены в тот день на превращение в супы или добрые геройские куски.

Слухи от Моридуна сюда, разумеется добрались, ни римских дорог, ни гонцов на свежих подставах не понадобилось. А ещё среди бриттов не перевелись ещё храбрецы.

— Анна, ведьма ты гибернийская! — заорал один такой. — Кого ты к нам притащила⁈

Немайн чуть повернулась в его сторону, спросила:

— Чего кричишь, если сам знаешь?

Погладила алую косу, да проехала дальше.

За спиной шептались, приметив золотой крестик с кровавым камнем и меч с невиданной прежде рукоятью. Вот и самый большой из «длинных» домов. Старейшина селения, в котором невозможно было не узнать натуру для карикатуры на стене зерносушилки, вышел навстречу. То ли одряхлел со времён, о которых Анна рассказывала, то ли подчёркивал возраст, но правой рукой он опирался на одного из внуков, левой на невестку. Та украдкой вытирала с туники свёкра пятно от соуса. Нехорошо получилось, человека от обеда оторвали.