На ноги — чёрные кожаные ботильоны на устойчивом каблуке. Не шпильки. Шпильки на таких вечеринках — приговор. Кто-то наступит, каблук сломается, и ты останешься босиком на липком полу. Эти ботильоны я носила уже второй сезон. Кожа на мысках была чуть потёртой, подошва — стёртой. Они знали каждый этаж каждого особняка в Инзинии. Я вставила ноги, чувствуя, как знакомая кожа принимает форму стопы, и застегнула боковые молнии. Щелчок. Щелчок. Готово.
Волосы оставила распущенными. На шею — тонкую золотую цепочку. Никаких колец. Ничего, что можно потерять в толпе или за что можно зацепиться.
Амаэль Дель Рокко
Кьяра
Софи
Лео
Микэле
Утро началось не со света. С вибрации.
Телефон на прикроватной тумбочке зажужжал по дереву — коротко, настойчиво, требуя внимания. Звук был чужеродным в тишине комнаты, где ещё пахло сном. Я потянулась к нему, не открывая глаз. Пальцы нащупали холодный металл корпуса, скользнули по экрану. Свайп вверх. Приложила трубку к уху.
— Алло, — сказала я. Голос был хриплым, сонным, ещё не принадлежащим дню.
— Ами! У меня родители уезжают на выходные! Предлагаю сходить в ресторан на причале, а потом девичник! Что думаешь?
Голос Кьяры ударил в барабанную перепонку как вспышка света. Звонкий, непробиваемый, абсолютно лишённый понятия о времени. В нём не было утренней вялости. Только чистая, дистиллированная энергия человека, для которого ночь была не отдыхом, а прелюдией к новому дню.
Я приоткрыла один глаз. Цифры на экране телефона расплывались, но смысл считался мгновенно: 07:00. Семь утра. Суббота. Время, когда нормальные люди видят сны, а не строят планы на шампанское.
— Кьяра… тебе доброе утро, — прошептала я, и каждое слово давалось с трудом. — Время семь утра. Ты не спала совсем?
— Сон для слабаков, когда такие новости! — парировала она. — Наконец-то побуду без пристального взгляда мамы. Ну? Соглашайся, давай!
Она не спрашивала. Она тянула. Её голос был как рука, хватающая за запястье и вытаскивающая из тёплой постели в холодную реальность. Для Кьяры свобода от родительского надзора была важнее любого сна, любого отдыха, любого здравого смысла. И эта жажда жизни была заразительной даже сквозь телефонную трубку, даже в семь утра.
Я закрыла глаза снова. Почувствовала тяжесть век, остаточное тепло одеяла. Тело просило ещё хотя бы часа тишины. Но разум уже знал: сопротивление бесполезно. Кьяра не отстанет. А если отстанет — будет звонить каждые пять минут, пока я не сдамся.
— Ладно, — выдохнула я. Слово было коротким, тяжёлым, пропитанным капитуляцией. Не радостью. Не предвкушением. Просто признанием факта: день начался, и он будет таким, каким его задумала Кьяра.