Я стояла неподвижно, чувствуя, как шёлк платья липнет к спине, как ночной воздух холодит разгорячённую кожу, как эхо его взгляда продолжает пульсировать в теле. Слова исчезли. Мысли растворились. Осталось только ощущение: тяжесть в груди, жар в животе, звон в ушах.
Кьяра выдохнула. Громко, хрипло.
— Мне срочно нужен вибратор и его фото в самом лучшем качестве, — сказала она, и голос её дрожал не от смеха. От напряжения.
Софи покраснела. Румянец вспыхнул на её щеках мгновенно, заливая шею и ключицы. Но она не отвела взгляд. Не одёрнула Кьяру. Не сделала вид, что ничего не произошло.
А он…
Он прошёл мимо нас. Медленно, лениво, не оборачиваясь. Но на его губах играла ухмылка — лёгкая, издевательская, абсолютно уверенная.
И в свете уличного фонаря я наконец увидела его лицо.
Резкие, точёные скулы, которые буквально резали воздух. Волевая челюсть, покрытая брутальной щетиной — тёмной, густой, без единого намёка на аккуратность. Впалые щёки, создающие тени, в которых пряталась опасность. И чувственные, пухлые губы, растянутые в ухмылке наглеца, знающего цену каждому своему движению.
Лицо хищника. Не красивое. Породистое. В нём не было лощёного глянца мажоров из «Варморда». Только чистая, дикая сила. Брови — тяжёлые, нависающие, отбрасывающие тень на ледяные голубые глаза. Лоб — открытый, высокий, обрамлённый взъерошенными угольно-чёрными прядями, которые падали на него нарочито небрежно.
Ухмылка скользнула по его губам и исчезла. Он не обернулся. Ему не нужно было. Он знал, что мы запомним каждую черту. Каждую тень. Каждый шрам, видимый и невидимый.
Эта ухмылка была страшнее любого прямого взгляда. В ней было удовольствие от собственной силы. Он не соблазнял. Он констатировал. Констатировал факт своего воздействия так же спокойно, как констатируют погоду или курс валют.
Он исчез за дверями ресторана, растворившись в полумраке второго этажа, но воздух вокруг нас остался заряженным. Парфюм вдруг показался пресным. Ночной бриз — недостаточно холодным. Шёлк платья — слишком тонкой бронёй.
Кьяра молчала, глядя на закрытую дверь. Софи всё ещё горела румянцем, но её взгляд уже прояснился.
А я стояла, чувствуя, как сердце постепенно возвращается в нормальный ритм, но тело помнит. Помнит разряд. Помнит запах табака и кожи. Помнит ухмылку, которая сказала больше, чем любые слова.
Мы ждали Тони. Стояли у стены, прислонившись спиной к камню, и молчали. Впервые за весь вечер нам нечего было сказать друг другу.
Мы сели в машину.
— Кьяра, дочка, мы вернулись!
Голос Элизабет, мамы Кьяры, донёсся из коридора. Звонкий. Бодрый.