Он прислушался к самому себе, к той, второй голове. Она отозвалась неохотно, как отзывается пьяница, которого будят ни свет ни заря. Подсказала: Укмерге. Литва. Двадцать третья танковая дивизия. Нет, не так. Подожди. Вторая танковая, четвёртый корпус. Да. Вторая. Полковник Солянкин.

Солянкин. Он, старый Степан, это имя знал. Он его читал. В монографии Исаева, или у Дрига. У Дрига точно, в «Механизированных корпусах РККА», жёлтый корешок, стоял на полке третьим справа от Свирина. Полковник Евгений Николаевич Солянкин, командир второй танковой дивизии, погиб двадцать шестого июня сорок первого года при попытке прорыва из окружения.

У него похолодело в животе.

Он лежал на койке, чужой, молодой, тёплой, и у него, не у тела, а у души, холодело внутри, потому что он понимал, что именно он знает. Он знает, что с этой дивизией будет. Он знает, что будет с этим городком. Он знает, какой формы отметки будут на картах у немцев через неделю. Он знает про Расейняй. Он знает про одиночный КВ-два у Дубиссы, который будут помнить и учить наизусть люди через восемьдесят с чем-то лет. Он знает про Минск, про Смоленск, про Киев, про октябрь, про мороз под Москвой. Он знает всё, в общем виде, крупно, как знает человек, который всю жизнь это читал, и смотрел, и пересматривал, и переигрывал на реконструкциях в лесу под Истрой.

А люди рядом, четверо, спящие, тёплые, живые, не знают ничего.

И через сколько? Он скосил глаза на ходики, которые нашлись у дальней стены, и еле разглядел стрелки в сумраке. Полчетвёртого. Без малого. Значит, через двадцать минут. Может, меньше.

Рыжий в метре от него причмокнул во сне и повернулся на бок. Рука со свесившейся кистью подтянулась к лицу. Обыкновенная человеческая рука, двадцати восьми лет, крепкая, в мазуте до ногтей. Ершов. Иван. Механик-водитель.

Степан Игнатьевич смотрел на него и думал абсолютно не по-военному, по-стариковски: «Сынок. Сынок ты мой».

Он не заплакал. Молодое тело, тренированное, сухое, не умело плакать с места. Оно только сглотнуло, судорожно, некрасиво, и всё.

Он полежал ещё минуту. Потом осторожно спустил ноги на пол.

Ноги нашли пол сразу. Не поехали, не задрожали, не подогнулись в коленях, как у него это последние годы бывало, когда он со своей тахты поднимался ночью попить. Нашли доски, встали ровно, приняли вес. Под босой подошвой ощущалась прохлада, шероховатость, песчинка с чьего-то сапога.

Он сидел на краю койки и смотрел на свои ноги. Длинные, худые, с выступающими косточками на щиколотках. Щиколотки бледные, загар у этого тела был только до середины голени, а выше начиналась солдатская белизна. На левой голени тонкий белёсый след, длинный, продольный. Он провёл по нему пальцем, и молодая голова подсказала равнодушно: коса, четырнадцать лет, сенокос, дед ругал.