Он не был в Заречье. Он в Заречье никогда в жизни не был. Он, Степан Игнатьевич Коренев, родился в Подольске, в роддоме на Революционном проспекте, мать работала на швейной фабрике, отец инженером на Подольском механическом.

А палец в это самое время сгибался сам по себе, и Степан Игнатьевич чувствовал старый шрам так же отчётливо, как свой собственный на подбородке, которого у него никогда не было.

Он лежал и чувствовал, как у него, незаметно, бесшумно, делается в голове две головы.

В одной Подольск, жена Тоня, умершая в две тысячи двенадцатом, сын Игорь в Калуге, внук Мишка, которого он последний раз видел в прошлом августе, школа, завод, пенсия, «Помним», лопата, небо. В другой Заречье, отец в суконной куртке, мать в синем платке, учительница Марья Ивановна, первый снег в сорок третьем (почему в сорок третьем? откуда он знает про сорок третий?), Каунас, Каунас, почему-то Каунас, и тёплые сухие пальцы кого-то, кому он очень нужен.

Он осторожно, как будто ему дали что-то бьющееся, повернул голову влево.

На тумбочке лежала фуражка. Командирская. С танкистской эмблемой на околыше. Не новоделовская, не хбшная реплика с крашеной бархатной тульёй, а настоящая, заношенная по краям. Рядом ремень. Портупея. Кобура. В кобуре, судя по тяжести осевшей кожи, наган.

Он смотрел на эту фуражку и понимал, что сейчас, через минуту, или через пять, или через час, но скоро, надо будет встать, надеть её на эту чужую стриженную голову, и пойти куда-то, и что-то делать, и кем-то быть. И он даже примерно догадывался, кем.

Лейтенант.

Откуда он это знал, он не мог бы сказать. Знал, как знают своё имя. Где-то в складке между двумя головами лежало: лейтенант Коренев, Степан, командир танка КВ, двести тридцать седьмой машины. А дальше уже мешанина, фамилии, номера, дата выпуска училища, и поверх всего сегодняшнее число, которое он, старый Коренев, знал слишком хорошо, чтобы его не узнать.

Двадцать первое. Поздняя суббота. Переходит в воскресенье.

Двадцать второе июня.

Он лежал и чувствовал, как у него по вискам течёт холодный пот, будто он бегом бежал, а не лежал тихо на койке в казарме. Молодое тело, спокойно занимавшееся сном, вдруг перепугалось, и перепугалось крепко, по-молодому, с дрожью в бёдрах. А старый Степан Игнатьевич внутри этого тела держал его за плечи, как держат чужого перепуганного ребёнка, и говорил беззвучно: «Тихо. Тихо ты. Не дёргайся. Дай подумать».

Думать было нечем и некогда. Но он всё равно попробовал.

Допустим, сказал он себе. Допустим, это правда. Допустим, я он. Или он я. Неважно пока. Допустим, я сейчас лейтенант Коренев в ночь на двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого года в военном городке где-то. Где?