Он сказал себе негромко, одним движением губ:

— Степан.

Голос получился не его. Не шестидесятисемилетний, грудной, обкуренный, а молодой, ровный, чуть ломкий на конце, как у парня, который простыл неделю назад и ещё не до конца отошёл.

Он повторил:

— Степан Коренев.

Никто не проснулся. Рыжий Ершов в метре от него продолжал ровно дышать.

— Лейтенант.

Это слово вышло у него легче всего. Как будто молодая голова уже давно была к нему привыкшей и только ждала, когда оно прозвучит вслух. И одновременно старая, подольская голова услышала это «лейтенант» и узнала в нём чужое. Чужое и своё.

Он сидел так, наверное, минуту. Может, две. Держал ладони на коленях и чувствовал, как в нём идёт какая-то тихая неспешная перестановка. Как будто в большой и давно не убиравшейся комнате кто-то двигает мебель. Одно уходит, другое приходит. Кровать Тони туда. Кровать матери сюда. Фотография внука Мишки осторожно, чтобы не разбить, на полку. Учебник по арифметике, в котором отец подчёркивал задачи красным карандашом, вот сюда, поближе. Запах яблок из сада в Подольске. Запах сена у деда в Заречье. Тоня. Мама в синем платке. Две жизни, которые раньше лежали в разных тёмных ящиках, теперь оказались в одной комнате и молча смотрели друг на друга через стол.

Он провёл ладонями по лицу. Ладони пахли чужим мылом, земляничным, дешёвым, каким в две тысячи двадцать пятом уже и не мылись.

«Ладно, сказал он себе. Ладно, дед. Допустим».

Он встал.

Встал без усилия. Колени не хрустнули, поясница не отозвалась. Он сделал один шаг к тумбочке, и шаг получился слишком длинный, он чуть не налетел на край кровати. Старый Степан Игнатьевич, всю жизнь ходивший с короткой осторожной походкой, не понимал, что с его ногами делать. Молодое тело знало, и обиделось, и оступилось, потому что ему мешали.

«Тише, сказал он сам себе. Тише, не лезь. Делай, как умеешь».

И удивительное дело: стоило ему отпустить, ноги сами понесли. До тумбочки, тихо, не разбудив никого. На тумбочке фуражка, ремень, папироса в гильзе вместо мундштука, какой-то жестяной портсигар. И книжечка. Тонкая, в матерчатом переплёте, потёртом по углам.

Он взял её в руки, и рука узнала вес раньше, чем глаза прочитали буквы.

Блок.

«Александр Блок. Стихотворения». Издание тридцать шестого года. На форзаце неровным, учительским, чернильным почерком: «Сыну моему Степану. От отца. Заречье, 15 мая 1941 г.».

Он стоял босиком на холодном полу, держал эту книжечку, и у него внутри опять пошла та самая тихая перестановка, только теперь быстрее, сильнее. Потому что он, старый Степан Игнатьевич Коренев, Блока в своей жизни прочитал, может, десяток стихотворений, и то в школе, и то плохо. А сейчас у него в голове, от одного только касания этой обложки, сами собой, без разрешения, встали подряд целые строфы. «О, я хочу безумно жить». «Ночь, улица, фонарь». «Скифы».