«Мильоны вас. Нас тьмы, и тьмы, и тьмы».

Он чуть не засмеялся. Не от радости, а от той страшной, стариковской, оглушающей смеси, которая бывает, когда ты вдруг понимаешь масштаб того, во что вляпался.

За стеной, где-то далеко, еле слышно, тявкнула собака. Потом ещё раз. Потом замолчала.

Он поднял голову и посмотрел в окно. В щели между занавесками всё та же синь, но уже с чуть заметной желтизной внизу, над горизонтом. Светает. Бесшумно, не спеша, как положено в июне. Через окно было слышно, как где-то очень далеко гудит одинокий мотор. Просто мотор. Ночной грузовик, наверное. Сторож поехал.

Он знал, что это не сторож.

Он посмотрел на свои руки. Молодые, сильные, с длинными пальцами, с коротко стриженными ногтями. Левша, сказала ему вторая голова. Он, правша, этого не знал. Но когда он, не думая, поднял руку, чтобы поправить висящий на спинке стула китель, поднялась именно левая. Без его приказа.

«Ну, сказал он про себя, и в этом «ну» было старое, спокойное, устало-подольское. Ну, пойдём, лейтенант. Раз уж так».

Он положил книжку Блока обратно на тумбочку, ровно, корешком к стене, как положено. Потянулся к кителю. Руки сами, без участия головы, нашли пуговицы. Застегнулись. Потом взяли ремень. Портупею через плечо. Кобуру на правый бок. Он даже не заметил, как всё это сделалось, как будто кто-то внутри, кто-то третий, ни молодой, ни старый, а просто обученный, разобрал это движение на составные и собрал обратно, пока он смотрел в окно.

Он сунул ноги в сапоги, и ноги вошли легко, сапоги были разношенные, по ноге. Портянки завернулись привычно, крепко, без складок. Он посмотрел на свои ноги в сапогах и подумал, опять некстати, что в две тысячи двадцать пятом в такие сапоги его ступня уже полгода как не влезала, она у него разъехалась к старости, и жена Тоня сердилась, что сапоги надо покупать на размер больше. «У тебя лапа, Стёпа, говорила Тоня. Как у гусака».

Тони не было уже тринадцать лет.

Он застегнул последний ремешок на кобуре и вдруг понял, что стоит и плачет. Без звука, без выражения, просто текло по щекам. Молодое тело не понимало, от чего, и дёргалось, пытаясь вытереть. Старый Степан Игнатьевич внутри этого тела не мешал.

За окном, далеко, на восточном краю неба, вдруг мигнуло.

Один раз. Потом ещё. Потом там, где только что была сплошная предрассветная синь, встал короткий беззвучный бледно-розовый сполох. И ещё один, чуть правее. Они были далеко, настолько далеко, что звука сюда ещё не дошло. Секунду было тихо. Две. Три.

Потом по стенам казармы, очень слабо, пошла вибрация, не звук даже, а ощущение звука, как будто где-то очень далеко, за много километров, по земле ударили большим кулаком. И ещё раз.