Степан Игнатьевич прошёл мимо него, не останавливаясь. Фуражку он надел уже в комнате, перед выходом, и сейчас чувствовал её на голове как чужое живое существо. Козырёк чуть давил справа. Молодая голова подсказала равнодушно: сидит, как всегда сидела. Значит, так и надо.

За спиной четверо его людей уже одевались. Ершов материл свои сапоги. Кожин почему-то искал ложку, которую вчера клал на подоконник. Соколов, очкастый, молча застёгивал ремень, и у него дрожали руки, но он не показывал.

Всё это Степан Игнатьевич отметил краем глаза, ничего из этого специально не запоминая. Запомнил само тело.

На крыльце его толкнуло свежим воздухом, и он остановился на секунду.

Раннее утро. Часа четыре с небольшим, может, четверть пятого. Небо над городком ещё не голубое, а такое, как бывает только в июне на севере: бледное, с зеленоватой подкладкой у горизонта, и где-то высоко уже висит одно розоватое перо от тянущегося вверх солнца. Трава у дорожки в росе. Пахнет сиренью, которая отцветает уже по краям, пахнет мокрой землёй с плаца, пахнет, как ни странно, хлебом, потому что за оградой где-то печь топят.

И ещё пахнет гарью. Очень слабо. Не от этого ли хлеба, подумал молодой Степан. А старый внутри него сказал: не от хлеба.

Он пошёл по дорожке к воротам парка, обогнав какого-то лейтенанта из пехоты, не обернувшегося. На бетонной плите у дорожки, где вчера, наверное, кто-то сидел и курил, лежал окурок. Степан Игнатьевич скользнул по нему взглядом, и у него внутри что-то неуместно дёрнулось: «Помнишь, ты такие окурки находил в сорок первом на реконструкции под Истрой, и ребята спорили, аутентичные или нет».

Он помнил. Он помнил, как приносил такой окурок домой, и как Тоня сердилась, потому что он с выезда возвращался пропахший кострами. Он помнил, как показывал Мишке, внуку, фотографии, и Мишка смотрел из-под чёлки равнодушно и говорил: «Деда, а пойдём в „Пятёрочку“, у них там мороженое новое».

Тоня умерла в двенадцатом. Мишке сейчас… сейчас Мишке вообще нет. Мишка родится через восемьдесят шесть лет. Или не родится.

Он шёл и думал об этом спокойно, потому что иначе было нельзя. Иначе бы он сел на траву и завыл.

Ворота парка боевых машин были открыты. Часовой с винтовкой стоял сбоку, молодой, лет двадцати, и смотрел мимо лица каждого, кто входил, на ромб в петлицах. Лейтенантский ромб у Коренева был на месте, и часовой на нём задержал глаза на полсекунды. Вытянулся. Пропустил.

За воротами тянулся длинный бетонный прямоугольник. Танки стояли в три ряда, носами к выходу, чёрные в зеленоватом свете раннего утра. Большие. Те самые.