Если что меня в Оле и напрягает, то это некоторый синдром поиска глубинного смысла, что ли. Любит она порассуждать о высоких материях. Потому возражаю:

— Многим людям Одарение принесло не только радость.

— Разумеется, — Оля мягко улыбается. — Но тем важнее не забывать о радости, понимаешь, Саша? Семнадцатое декабря я помню прежде всего как день, когда тяжелые, безнадежные даже больные стали вставать с коек полностью здоровыми. Через час в отделении остались в основном выздоравливающие — те, кто и так уже почти поправился и мечтал теперь о чем-то другом. И тогда же я поняла, что могу забирать у людей боль — даже у тех, на кого обезболивающие уже не действуют или им нельзя по каким-то показаниям. Стала звонить мужу, чтобы рассказать об этом — но трубку он не брал…

— Мне очень жаль, — накрываю руку Оли своей. Ее пальцы намного теплее моих.

— Спасибо. Я это уже пережила. Мы с Федей пережили. Если бы не Федя, я бы, наверно, не справилась. Но нужно было оставаться сильной, чтобы от всего его защитить. И меня поддерживало знание обо всем хорошем, что произошло и в этот день, и потом. Надеюсь, что в следующий раз хорошего будет больше.

— Ты веришь, что будет Повтор?

— Надеюсь, что однажды он случится. Но это не зависит от нас. А вот что зависит — второе Одарение окажется лучше первого. Потому что мы сами станем лучше.

Хмыкаю:

— Твоими бы устами да мед пить…

Перед глазами всплывает жирная харя бандита Рязанцева и его «сильный жрет слабых, Саня». Вот уж о ком в последнюю очередь хочется сейчас думать…

Снова доходим до Олиного подъезда. Она открывает сумочку, чтобы достать ключи, дергает слишком сильно — и тонкий ремешок рвется, сумочка падает на землю. Быстро поднимаю ее, осматриваю повреждения:

— Кожа порвалась, вот тут. Наверно, давно уже перетерлась. Не расстраивайся. Хочешь, я ее маме своей отнесу? У нее Дар к починке предметов. Будет лучше, чем новая.

— А это твою маму… не затруднит?

— Да что ты, Оленька! Она только рада будет. Любит чувствовать себя полезной.

Оля окидывает меня долгим взглядом и, кажется, августовский вечер становится теплее.

— Вечно-то ты думаешь о других, Саша…

— О, не всегда.

Обнимаю ее, и она тянется мне навстречу. Кладу руку ей на затылок. Медленно, осторожно целую в мягкие губы, и она отвечает, сперва робко, а потом уже так, что мое тело реагирует с энтузиазмом. Наверняка Оля это чувствует — мы довольно легко одеты. Однако отстраняется она не сразу и только чтобы сказать:

— Вот что, Федьку я на два дня к сестре отправила. Заходи в гости. Прямо сейчас.

Разомлевшая Оля дремлет у меня на плече. Чертовски не хочется тянуться к противно гудящему телефону и принимать звонок. Ну что хорошего могут сообщить по телефону в полночь? А, это Леха. Вечно-то он суетится, как ошпаренная кошка, и все ему надо вчера и позавчера — работа такая. Может, ну его нафиг? Переживет раз в жизни без меня свой очередной служебный апокалипсис. С другой стороны, у Оли завтра смена, а мне не повредит подзаработать.