Мужиков подняли на помост, сунули в руки какие-то пакеты и вазы, после чего вдоль улиц протянулись столы и село под разливы гармошек и рёв радиоприёмников с народными песнями принялось есть и пить.

Хуц-Ги-Сати тоже сунули в руки стакан.

Он его медленно и мрачно выцедил.

Пойло было забористое, от такого индеец впадал в тяжёлую злобу и хотел правды.

Правды под рукой не оказалось, зато разбитная девица, хохоча, сунула ковш:

— На, колош, пробуй, тятькина медовуха! Нравится?

Не понравилась, но по башке дала знатно.

Индеец молча вернул ковшик и понял, кого надо искать.

Ряженый в перьях, конечно, нашелся на центральной площади, где чествовали победителей.

Ну как — чествовали.

Поили.

И кормили.

— Не, вождь, ты погодь! Я ж тебя обошёл, ну скажи! — хлопал того по плечу казак. Рюмка в руке вождя подскакивала, водка плескала во все стороны, вождь хохотал и отмахивался.

Пьяный его, добрый ко всему миру взгляд остановился на Хуц-Ги-Сати.

— Да ты ж колош! Родимый! Иди к нам! — раскрыл он объятья. Слева кто-то уже тянул индейцу стопку.

Водка и медовуха объединились и взорвались в голове Хуц-Ги-Сати.

— Я тлинкит! Я никогда не буду пить с предателем! — судя по воцарившемуся рядом молчанию, к нему прислушивались. Его слова дошли хотя бы до нескольких сердец!

— Ты предал своих предков! Ты рядишься, чтобы выслужиться перед своими поработителями! Они… — он задохнулся, — они убивали твой народ, а ты…!

Били его со смаком.

От души.

Поскольку вечер только начинался и народ ещё кое-что соображал, даже не особо сильно покалечили.

Но вождь обиделся сильно. Перья съехали ему на глаза, он всё время поправлял их обеими руками, шатался и норовил носком тяжелого сапога заехать Хуц-Ги-Сати в живот.

Всё кричал, что у него жена, вообще, татарка, да он за своих, за русских порвёт, да его дед…

Что там было с его дедом, Хуц-Ги-Сати уже не слышал и не очень помнил, как его выхватили за шкирку из толпы околоточные да сунули до утра в холодную.

Даже фельдшера вызвали…

Сволочи.

Дежнёвские называли родные места «городом дорог». Более поэтически возвышенные натуры, вроде предводителя местного дворянства, правда, предпочитали называть Дежнёвск «Градом моста». Однако, и они понимали, что Императорский мост тоже — дорога. Которая утыкалась в железнодородный узел и портовые пакгаузы.

Между портовыми и «колёсниками», конечно, шла постоянная грызня, но и те и другие, если надо, объединялись, если кто-то пришлый пытался подмять город.

Народ в Дежнёвске обитал жёсткий, деловой и ухватистый.

Но и гостеприимный.

Ежели ты к ним с душой, значит.