Ал жадно облизывает губы. Сканирует меня, водя свои глаза вверх-вниз.

Вниз-вверх. И так по кругу, пока я не подзываю его к себе пальцем. На ходу он снимает рубашку. Встав возле меня, снимает штаны. Сняв свои трусы, он снимает с меня мои. Затем обнимает, и жадно хватается за мою задницу. Хочет меня поцеловать, но я кладу ему палец на губы и тихо произношу:

— У меня будет к тебе просьба.

Сквозь мой указательный палец он шепчет:

— Всё что попросишь.

Конечно. По-другому уже быть и не может.

— Привяжи меня к кровати, — прошу я.

Голубые глаза, смотревшие на меня сквозь полупрозрачный целлофан алкоголя, полезли наружу. Он замер. Даже отстранился, отойдя от меня на шаг. Но его член продолжал стоять башней, подёргиваясь он наплывов горячей крови.

Я понимаю, что он ничего не понял, а если и понял, то всё неправильно. Хотя, как можно по-другому понять мою просьбу? Придётся всё объяснять.

Достаю из-под подушки веревку, порезанную на четыре части. Первую часть привязываю к запястью, туго, кожу больно сжимает, но я должна быть уверенной, что не смогу вырваться. Затем привязываю вторую верёвку к другой руке. Привязываю верёвки к щиколоткам. Закончив, расставляю ноги на ширине плеч, а руки вскидываю в стороны.

И вот, в мерцающем свете свечи, я стою у кровати, а от моих рук к полу тянутся две верёвки. От моих ног две верёвки тянутся к Алу, словно две змеи быстро приближаются к сонному зверьку.

Я говорю Алу:

— Привяжи меня.

Я говорю:

— Привяжи меня к кровати.

Он открывает рот, разводит руки, не понимая, что происходит. Он словно испугался меня.

Ложусь на кровать. Погружаюсь в чистое бельё, вытягиваю руки и ноги. Вытягиваюсь как «Витрувианский человек».

Паренёк напрягся основательно, до конца не понимая, на что подписался. Начиналось всё как обычно, всё как всегда, но вот сейчас, в эту минуту, когда уже было всё наготове, наступает облом. Одно дело — когда тебя силой привязывают к кровати. Но у нас тут совсем другой расклад.

Я смотрю на Ала, и снова прошу:

— Привяжи меня к кровати, я обещаю, тебе понравится.

Вначале он ведёт себя, как будто глухой. Смотрит на меня, продолжая стоять как вкопанный. Но вид моего обнажённого тела, моя улыбка, мои сверкающие глаза в свете свечи пробуждают в нём уверенность. Решившись, он, всё же, переступает преграду сомнений. Подходит к кровати, не отрывая от меня глаз. Я уж не знаю, что он там себе навоображал за эти пару секунд, но на его розовой головке заблестела смазка, стремительно набухая густой каплей. Капля растёт на глазах. Увеличивается. И срывается на пол, растянувшись тонкой блестящей леской.