— По графику — одна.
— Он же здоровый как шкаф.
— Он же на браслете.
Петрович смотрит на меня ещё секунду. Потом надевает очки обратно и машет рукой: забирай. Ему шестьдесят один, у него давление и внук, ему не до моих странностей.
Я забираю папку.
В коридоре прижимаю её к груди обеими руками. Как будто её могут отнять. Как будто внутри не бумага, а его горло.
* * *
Сосновка — это двадцать минут от города по кривой дороге через лес. Частный сектор, заборы, собаки, сосны выше крыш. Апрель, всё серое и мокрое, в канавах ещё лёд.
Его дом последний. Дальше только лес.
Бабушкин, по документам. Бабушка умерла три года назад, дом стоял пустой, а потом в нём поселили его. Удобно. Никаких соседей за стенкой. Никого, кто услышит, если что.
Я глушу мотор у калитки и сижу.
Минуту. Две.
Пучок у меня затянут так туго, что болит кожа на висках. Я так и хотела. Чтобы болело. Чтобы помнить, зачем я здесь, каждую секунду.
Китель. Папка. Планшет с программой мониторинга. Алкотестер в кармане.
Лицо.
Лицо, Лаврова. Ровное. Ты инспектор уголовно-исполнительной инспекции, первое посещение, плановое. Ты его не знаешь. Ты его никогда не видела.
Ты видела его ровно один раз. В зале суда, с последнего ряда. В профиль. И ещё на фотографии, на опознании, номер три из пяти. Он тебя не видел никогда.
Я выхожу из машины.
* * *
Звук я слышу раньше, чем вижу.
Глухой, тяжёлый. Удар. Пауза. Удар-удар. Пауза. Как будто кто-то во дворе выбивает огромный ковёр. Только ковёр не стонет железной цепью на каждом ударе.
Калитка не заперта.
Я вхожу.
Двор. Голый, утоптанный, с прошлогодней травой по краям. Старая яблоня. Крыльцо с облезлой синей краской. И посреди двора, на толстой ветке, на цепи — груша. Чёрная, кожаная, потёртая до белизны в одном месте, там, куда бьют чаще всего.
И он.
Спиной ко мне. Без футболки.
Апрель. Плюс шесть. А он без футболки, в одних серых спортивных штанах и кроссовках. От его спины идёт пар. Настоящий, белый, как от лошади после скачки. Руки в бинтах, красных, до самых костяшек.
Он бьёт.
Как бьют, я видела. Один раз. Через дорогу, с остановки. А на службе у нас физподготовка раз в квартал: маты, захваты на манекене, зачёт — и разошлись. Вблизи, по-настоящему, — никогда. А тут три метра. Я вижу, как под кожей на спине ходит всё, что там есть, как работают лопатки, как поворачивается корпус. Он бьёт не рукой. Он бьёт всем телом, от пятки. Груша дёргается на цепи, и с ветки сыплется кора.
Удар.
Я думаю: вот так.
Вот так он и бил.
Только не грушу.
И у меня внутри становится так холодно и ровно, как бывает на морозе, когда перестаёшь чувствовать пальцы.